— Я переоденусь, — говорю я, краснея. — У меня же нет купальника…

— Есть, — Марк хмыкает. — В гардеробной там есть новые…

— Я не…

— Иди.

Я иду. Действительно — на вешалках висят купальники, самые разные и с разной степенью откровенности. Черный, простой, цельный, моего размера. Я его одеваю — он сидит так, будто шили под меня. У меня закрадываются нехорошие подозрения, но я их гоню прочь.

Возвращаюсь. На мне еще и халат поверх купальника.

В предбаннике уже Марк — в полотенце на бедрах, без ничего больше. Я в первый раз вижу его таким, и у меня перехватывает дыхание. Он не качок. Он не «культурист». Он жилистый, поджарый — мышцы есть, но не показные. Татуировка через все плечо — какой-то рисунок, но я пока не разглядываю. И еще одна есть, на ребрах, тонкая надпись.

Алекс в брюках и простой футболке. В баню он, видимо, попозже пойдет.

— Ты иди с Марком в первый заход, — говорит он. — Я подойду позже.

Я не возражаю.

В парилке жарко так, что глаза слезятся. Марк сидит на верхней лавке, я — на нижней. Между нами — пар. Он молчит. Я молчу. Слышу только, как трещат поленья в печке.

— Маш, — он наклоняется ко мне через пар. — Скажи мне честно. Тебе тут как?

— Где — тут?

— У нас. В этом доме. С нами…

— Я… — я не знаю, что сказать. — Я не знаю.

— А что знаешь?

— Я… — я смотрю в пол. — Я не понимаю, что я здесь. Кто я для вас. Что вы со мной…

— Что мы с тобой сделаем?

Я киваю.

Он спускается с верхней полки. Садится рядом. Очень близко. Я чувствую на своей коже жар — и от парилки, и от его кожи.

— Маш. — Он говорит тихо. — Слушай. Мы с Алексом тебя сюда увезли, потому что мы оба захотели тебя. Сильно. Прямо в клубе захотели. Но мы не насильники, как уже говорили. Мы не покупаем тебя. Если ты захочешь — будет все. Не захочешь — не будет ничего. Через четыре дня мы тебя отвезем домой, заплатим за времяпрепровождение и расстанемся. Ты возьмешь деньги, и они тебе пригодятся, ты сама знаешь… И уйдешь из клуба…

— Я не…

— Помолчи. Я еще не договорил. — Он берет мою ладонь в свою. У него она большая, горячая. — А если ты захочешь — я обещаю, ты не пожалеешь. Я не самый умный человек на земле. Алекс умнее, я в этом сам признаюсь. Но я — обещаю тебе одну вещь, и я в этом мастер: я знаю, как сделать так, чтобы девушке было хорошо. Если ты захочешь — я тебе покажу, что такое хорошо.

Я молчу.

У меня щеки горят — и не от пара.

— И еще, — он добавляет, — между нами с Алексом — никакой конкуренции. Если захочешь обоих… это не проблема. Если только меня — только меня. Если только его — только его. Все как ты захочешь…

Я киваю. Молча. Потому что слов у меня нет.

Он не убирает ладонь.

— Сейчас, — говорит он, — я выйду в предбанник. Ты подумаешь. Когда подумаешь — выйдешь. Если скажешь «нет» — мы все идем ужинать, как ни в чем не бывало. Если «да»… тогда уже посмотрим. Идет?

Я опять киваю.

Он встает. Идет к двери. На пороге оборачивается.

— Маш.

— А?

— Ты очень красивая.

И выходит.

Я сижу. В ушах гул. Я смотрю на свои ладони и думаю. Думаю.

Я думаю про маму. Про папу, который умер, когда мне было пять. Про отчима. Про дом. Про все эти ночи в клубе. Про толстяка в малиновом пиджаке, которому я почти позволила себя купить. Про то, что я никогда ни с кем не была — за все свои двадцать один. Что мой единственный поцелуй до Марка был с одноклассником на выпускном, и тот целовался противно, как будто я целовала мокрую лягушку…

Я думаю — какое же странное место и какое же странное время для того, чтобы выбрать себе первого мужчину…

И встаю.

Выхожу в предбанник.

Марк сидит на диване — в полотенце, мокрый, дышит ровно. Поднимает на меня глаза.

— Я… — голос дрожит. — Я хочу. Вас обоих…

Он встает. Подходит. Берет меня за лицо — обеими ладонями, осторожно — и наклоняется.

— Точно? — рычит он низко, почти в губы.

— Точно, — выдыхаю я, голос при этом почему-то дрожит.

И целует.

Не так, как вчера. Этот поцелуй — голодный, глубокий и влажный. Язык властно вторгается в мой рот, скользит, требует ответа. Я стону ему в губы, пальцы сами впиваются в мокрые волосы на его затылке, тяну ближе, будто боюсь, что исчезнет. Вкус его губ — соленый от озера, горячий, мужской. От него пахнет дождем, деревом и чистым желанием.

Он отрывается всего на секунду, подхватывает меня на руки — легко, словно я ничего не вешу — и несет через предбанник, через холодный двор. Я смеюсь — звонко, задыхаясь, как в детстве — и прячу лицо у него на шее, чувствуя, как бешено стучит его пульс.

В комнате темно и прохладно. Окно открыто, с озера тянет свежим, влажным воздухом, который обжигает мою разгоряченную кожу. Он кладет меня на кровать, накрывая своим телом.

Одним движением стягивает халат, потом купальник. Ткань скользит по коже и падает на пол. Я даже не успеваю прикрыться — он не дает. Его губы сразу обжигают шею, спускаются ниже, целуют ключицы, а потом — грудь. Горячий рот накрывает сосок, язык медленно, жадно кружит. Я выгибаюсь дугой, впиваясь ногтями ему в плечи, и тихий стон вырывается из меня.

— Тише, малышка… — шепчет он мне прямо в кожу, голос хриплый, низкий. — Дыши. Я хочу чувствовать, как ты таешь.

Я, и правда, таю. Под его руками, под его поцелуями я превращаюсь в жидкий огонь. Он раздевается быстро, я едва успеваю заметить, как напряжены мышцы на его животе и насколько он возбужден. А потом он снова надо мной…

Я обхватываю его ногами за бедра, руками — за шею, прижимаясь всем телом. Он смеется мне в шею — низко, вибрирующе.

— Боишься? — выдыхает, проводя своим возбужденным членом по мне.

— Боюсь… — шепчу я дрожа.

— Не бойся. Я очень медленно…

Он входит в меня медленно, сантиметр за сантиметром, растягивая, заполняя. Я выдыхаю длинно, прерывисто, чувствуя его изнутри. Его руки крепко держат мои бедра, не давая двинуться.

— Вот так… — шепчет он мне в губы. — Чувствуй меня всего.

Он медленно входит в меня.

И в этот момент все внутри меня рвется и собирается заново. Я выдыхаю резко, почти со стоном, потому что это не просто тело — это он. Глубоко. Полностью. Как будто он заполняет не только меня, а все то пустое, что я носила в себе годами.

— Ох, блядь… — вырывается у него тихо, почти шепотом.

Он замирает, давая мне привыкнуть, но я уже не хочу привыкать. Я хочу чувствовать именно так — переполненной им. Хочу, чтобы он был везде. Я сжимаю его внутри себя, и он рычит мне в шею — низко, хрипло и словно вмиг растеряв все свои силы.

— Ты такая тесная… — выдыхает он, и в голосе дрожь.

А потом начинает двигаться. Не быстро. Но ощутимо и безумно. Каждое движение — как удар током прямо в центр меня. Я цепляюсь за его спину, ногти впиваются в кожу, и с каждым толчком из меня вырывается тихий, дрожащий стон. Это не нежность. Это голод. Жаркий, мокрый, отчаянный голод.

И мне это нравится. Нравится до дрожи в ногах. Нравится так, что я начинаю совсем скоро двигаться ему навстречу, жадно, неприлично, почти умоляюще…

— Глубже… — шепчу я, и мне самой стыдно, как это звучит. Я видела такое в фильмах для взрослых и этот… стыд… только сильнее заводит.

Он ускоряется. Теперь уже по-настоящему. Жестче. Наши тела бьются друг о друга, и комната наполняется этими звуками — влажными, кожа о кожу, тяжелыми вздохами и моими стонами, которые я уже не могу сдерживать. Каждый раз, когда он входит до конца, у меня внутри словно взрывается что-то сладкое и темное.

Я таю. Я кончаю — резко, сильно, сжимаясь вокруг него так, будто пытаюсь удержать внутри навсегда. А он не останавливается. Продолжает брать меня, продлевая мой оргазм, делая еще острее, еще грязнее…

— Еще, — рычит он мне в ухо. — Я хочу чувствовать, как ты снова кончишь.

И я кончаю снова. Уже почти сразу. Потому что он везде. Потому что он в эти секунды мой. Потому что в этот момент я принадлежу ему полностью — телом, стонами, дрожью и всем тем, что кричит внутри меня от каждого его глубокого, жесткого толчка…