— Кукла будет готова к балу, — сказала Элина.

— Я надеюсь, Вы сделаете её похожей на меня.

— Она будет похожа на то, что в Вас главное.

Авелия улыбнулась.

— Тогда она будет прекрасна.

— Посмотрим.

Несколько секунд они молча смотрели друг на друга.

Потом Авелия повернулась к выходу.

— До бала, леди Элина. Мне приятно, что Вы нашли своё место в доме Вальдов. Даже если оно за садовой стеной.

Элина не ответила сразу. Дала ей сделать шаг. Только потом сказала:

— Осторожнее, леди Авелия. Иногда место за садовой стеной видит дом лучше, чем окна главного зала.

Авелия не обернулась. Но плечи её на миг стали жёстче.

Когда дверь закрылась, Ним подошла к белому шёлку, наклонилась и осторожно понюхала ткань.

— Пустая, — сказала она.

— Ткань?

— Ткань просто дорогая. Пустота — в выборе.

Элина сняла с коробки жемчужную цепочку. На первый взгляд — вещь нежная, женственная, почти невинная. Но когда цепочка легла на ладонь, пальцы ощутили не память о матери, а холодное напряжение. Слишком тугое. Слишком жадное.

— Это не предмет чести, — сказала Элина.

— Нет, — согласилась Ним. — Это предмет желания казаться достойной.

Книга заказов тихо шелестнула. На странице под строкой о плате проявились новые слова, очень бледные:

“Первый слой: белый шёлк не держит тепла.”

Элина посмотрела на куклу Алена под тканью, потом на заказ Авелии, потом на дверь, за которой затихали шаги светской свиты.

За один день у неё появились незавершённый долг, исчезнувшее имя мастерицы, архивная метка мёртвого человека и заказ невесты, которая сама дала мастерской право задать ей честный вопрос.

— Ним, — сказала Элина, — что будет, если парадная кукла действительно отразит её суть при всех?

Кукла улыбнулась без веселья.

— Тогда бал перестанет быть праздником для тех, кто любит красивые маски.

В этот момент белый шёлк в коробке дрогнул.

Сам.

Не от ветра. Не от сквозняка. Его гладкая поверхность на миг пошла мелкой рябью, словно под тканью шевельнулось чужое лицо, ещё не вырезанное, но уже недовольное тем, что его заставят стать правдой.

Элина медленно закрыла коробку крышкой.

А изнутри раздался тихий стук.

Один раз.

Потом второй.

Будто будущая кукла уже просилась наружу.

Белый шёлк стучал изнутри коробки так настойчиво, будто будущая кукла уже имела руки и пыталась ими выбраться наружу.

Элина стояла над столом и не двигалась. После визита Авелии мастерская казалась слишком тихой, хотя на самом деле в ней шуршали полки, поскрипывали доски, где-то в глубине флигеля перекатывалась катушка, а Ним, стоявшая рядом с лакированной коробкой, смотрела на крышку с выражением старой служанки, которая застала в кладовой непрошеного гостя.

— Она ещё не сделана, — сказала Элина.

— Вот именно это ей и не нравится, — ответила Ним.

— Ткань не может злиться на то, что из неё ещё ничего не сшили.

Ним подняла на неё золотые глаза.

— Вчера Вы бы сказали, что куклы не могут разговаривать, книги — принимать заказы, а шкафы — иметь мнение. Давайте не будем больше позориться перед мебелью.

Из коробки снова раздался стук. Один удар. Второй. Потом короткая пауза и третий, уже тише.

Элина осторожно подняла крышку.

Шёлк лежал ровно. Белый, холодный, гладкий, без единой складки. Жемчужная цепочка, оставленная Авелией в качестве “предмета чести”, лежала сверху, и каждая жемчужина тускло поблёскивала в дневном свете. Ничего не двигалось. Никаких рук, никакого лица под тканью, никакого тайного существа.

И всё же Элина чувствовала: заказ уже живёт.

Не кукла — ещё нет. Но намерение, вложенное в него, стало самостоятельным. Авелия хотела унизить её, заставить бывшую жену украсить собственными руками праздник, где все будут смотреть на новую избранницу рода Вальдов. Мастерская приняла этот удар иначе: не как оскорбление, а как работу. А работа, если её сделать честно, могла оказаться опаснее любого открытого вызова.

— Она должна быть похожа на Авелию? — спросила Элина.

— Нет.

— Но заказ был именно на парадную куклу для неё.

— Парадная кукла не повторяет лицо, — сказала Ним. — Лица повторяют художники, льстецы и плохие зеркала. Мастерская делает то, что человек приносит в дом.

Элина провела пальцами над шёлком, не касаясь. От ткани снова не шло тепла. Она была слишком послушной, слишком красивой, слишком пустой. Такой материал просил идеальных складок и не обещал ни одной честной морщины.

— А если человек приносит ложь?

— Тогда кукла становится очень нарядной.

Элина невольно посмотрела на Ним.

— Это должно было меня успокоить?

— Нет. Это должно было подготовить.

Работать над куклой Авелии пришлось начать сразу. Не потому, что Элина стремилась выполнить заказ соперницы, а потому, что до бала оставалось три дня, и каждый из них уже был расписан чужими тревогами. Куклу Алена она пока не завершала, как обещала Рейнару. Незавершённая хранительница лежала на отдельном столе, укрытая светлой тканью. Иногда казалось, что из-под полотна тянется тонкое дыхание прошлого, но Элина не трогала её узор. Только проверяла, не слабеет ли белая нить на груди, и записывала наблюдения в тетрадь.

К вечеру вернулся Рейнар.

Он пришёл без Ливера, без свиты и без того ледяного спокойствия, которое обычно носил как броню. В руке у него была плоская папка с тёмными завязками, на камзоле — следы архивной пыли, а взгляд стал тяжелее, чем утром.

Элина в это время вырезала первое лицо для парадной куклы.

Не лицо Авелии. Пока только основу: гладкий овал из светлого дерева, чуть удлинённый подбородок, тонкая линия будущих губ. Нож шёл трудно. Дерево сопротивлялось, будто не хотело становиться маской.

— Вы работаете, — сказал Рейнар от двери.

— Как видите.

— Вы обещали не завершать куклу Алена.

— Я и не завершаю.

Он посмотрел на белый шёлк, на жемчужную цепочку, на заготовку лица.

— Авелия приходила.

— Быстро донесли?

— Половина замка уже знает, что леди Авелия заказала Вам парадную куклу для бала. Вторая половина спорит, унизила ли она Вас или дала возможность унизить себя.

Элина осторожно сняла тонкую стружку с края щеки.

— А Вы к какой половине относитесь?

— Я пока пытаюсь понять, почему Вы приняли заказ.

— Потому что мастерская приняла его первой.

— Это не ответ.

— Тогда потому, что отказ выглядел бы ревностью, согласие без условий — покорностью, а согласие по правилам мастерской — работой. Я выбрала работу.

Рейнар прошёл ближе. Ним тут же появилась на краю стола, будто всегда там сидела и просто ждала подходящего момента, чтобы смотреть неодобрительно.

— Милорд с новостями из архива? — спросила она.

— Да.

Элина отложила нож.

— Что нашли?

Рейнар положил папку на свободный край стола, но не развязал её сразу. Этот жест насторожил сильнее любых слов. Люди тянут время перед тем, что не хотят произносить.

— Приказ о закрытии мастерской действительно подписан мной, — сказал он. — Но к нему было приложено заключение архивариуса. В заключении говорилось, что мастерская нарушила защитный контур детского крыла.

— Нарушила?

— Именно это слово.

— И это правда?

Ним резко стукнула ладонью по столу.

— Нет.

Рейнар посмотрел на куклу без раздражения.

— Теперь я тоже думаю, что нет.

Элина заметила это “теперь”. Не “я всегда знал”, не “меня обманули полностью”, не попытка снять с себя ответственность. Он был зол, но не прятался за злостью. Это было важнее, чем хотелось признавать.

— Почему?

— В нижнем архиве нет исходной схемы защитного контура. Листы вырезаны. Аккуратно, не вырваны. В описи значатся три печати архивариуса: большая личная, малая дорожная и рабочая. Большая хранится на месте. Рабочая тоже. Малая отсутствует.