— Я не пришёл продолжать вчерашний разговор, — сказал Рейнар.

— А придётся. Потому что для Вас это вчерашний разговор, а для меня — сегодняшняя жизнь.

Он посмотрел на неё.

Впервые без раздражения. Тяжело, мрачно, словно её слова не отскакивали от него, а всё-таки попадали внутрь.

— Чего Вы хотите, Элина?

Имя прозвучало неожиданно.

Без “леди”. Без холодного официального расстояния. Просто Элина. И от этого на секунду стало опаснее, чем от всех приказов. Потому что человеческое обращение легче впустить под кожу, а она не собиралась снова впускать его туда, где потом будет больно.

— Сейчас? — спросила она.

— Сейчас.

— Чтобы мне не мешали жить.

— Это всё?

— Нет. Но для начала достаточно.

Он усмехнулся одними губами, без веселья.

— Вы просите мало и одновременно слишком много.

— Я не прошу, герцог. Я сообщаю границы.

Мастерская за её спиной тихо отозвалась. Не громом, не скрипом — лёгким движением воздуха, от которого золотая нить на столе едва заметно блеснула.

Рейнар посмотрел на эту нить.

— Она отвечает Вам.

— Иногда.

— Родовая нить не отвечала никому больше ста лет.

— Значит, у неё был долгий отдых.

— Вы не понимаете, что это значит.

— Возможно. Но я уже поняла, что многие в этом доме очень рассчитывают на моё непонимание.

Он не смог возразить сразу.

Внизу, у самой двери, вдруг раздался тихий шорох. Элина повернулась, ожидая увидеть сквозняк или очередную ожившую мелочь. Но там, возле порога, лежал маленький кусок сложенной бумаги.

Его не было минуту назад.

Ним спрыгнула со стола и подошла ближе, но не коснулась.

— Подбросили, — сказала она.

Рейнар мгновенно оказался рядом. Быстрее, чем Элина ожидала. В один шаг пересёк комнату, заслонив её от двери, и это движение вышло настолько естественным, что она даже не сразу успела возмутиться.

— Не трогайте, — сказал он.

— Я и не собиралась хватать неизвестные записки голыми руками.

— Вчера Вы схватили целую мастерскую.

— Она хотя бы была в официальном распоряжении.

Ним осторожно подцепила бумагу тонкой деревянной палочкой и перенесла на стол. Записка была сложена вчетверо. Печати не было. Только тонкая чёрная нитка, обмотанная вокруг, но не завязанная узлом. Элина узнала её сразу. Такая же грубая, мёртвая, как та, что была на Чашке.

Рейнар тоже понял.

— Это связано с уликой?

— Да, — ответила Элина. — Или кто-то очень хочет, чтобы мы так подумали.

Ним с помощью иглы сняла нитку и отбросила в пустую металлическую чашечку. Та тихо звякнула, будто недовольно приняла грязь. Элина развернула записку не пальцами, а плоской костяной лопаточкой.

На бумаге было всего несколько слов.

“Вторая кукла уже молчит. Хозяйка опоздает.”

Элина перечитала фразу дважды.

Холод прошёл по спине, но не от страха за себя. За мастерскую. За тех, кто ещё спал на полках. За неизвестную вторую куклу, которую кто-то уже выбрал следующей.

Рейнар наклонился ближе.

— Что это значит?

Ним подняла золотые глаза на Элину.

— Это значит, что первый заказ был не началом, — сказала кукла. — Это значит, что кто-то уже ведёт свою работу быстрее нас.

Элина смотрела на записку, и чем дольше молчала, тем яснее понимала: её пытаются заставить спешить.

Не просто напугать. Не просто показать, что за мастерской следят. Тот, кто подбросил эти несколько слов, хотел, чтобы она сорвалась с места, бросилась искать неизвестную вторую куклу, хваталась за каждую полку, распахивала шкафы, трогала печати, которых ещё не понимала, и совершила ошибку там, где ошибка могла стоить не только сломанной вещи.

“Вторая кукла уже молчит. Хозяйка опоздает.”

Бумага лежала на столе, прижатая костяной лопаточкой. Чёрная нитка в металлической чашечке больше не шевелилась, но от неё всё равно тянуло сухим холодом, будто в мастерскую занесли не грязную нить, а чужое злорадство.

Рейнар стоял рядом. Слишком близко. После того как он одним движением заслонил её от двери, Элина всё ещё чувствовала рядом с собой его силу — плотную, тяжёлую, опасно спокойную. Ей хотелось отойти, вернуть расстояние, но это выглядело бы слабостью. А ещё не было времени выяснять, почему её раздражает не только его властность, но и то, что в опасный миг он встал между ней и угрозой раньше, чем она успела об этом попросить.

Она не просила.

И не собиралась начинать.

— Ним, — сказала Элина, не отрывая взгляда от записки, — сколько кукол в мастерской могут считаться второй?

Кукла с треснувшей щекой медленно повернула голову. В её золотых глазах отражался огонь из очага и тонкая чёрная нитка в чашечке.

— Если считать от меня — много. Если считать от первого заказа — одна. Если считать от первого проснувшегося шкафа — совсем другая. Подлые записки любят точные слова, которые можно понять неправильно.

— Значит, это не подсказка, а ловушка.

— Почти наверняка.

Рейнар взял записку за самый край. Элина хотела остановить его, но он уже поднял бумагу так аккуратно, словно имел дело не с угрозой, а с древним документом, который нельзя повредить.

— Бумага из замка, — сказал он.

— Вы уверены?

— Да. Такие листы используют в хозяйственной канцелярии для внутренних распоряжений. Не для писем. Слишком плотная для кухонных записок, слишком простая для родового совета.

Ним подошла ближе и вытянула шею.

— Пахнет нижним архивом.

Рейнар посмотрел на неё.

— Вы различаете запахи?

— А Вы различаете приказы? У каждого свои дарования.

Элина на мгновение зажмурилась. Она уже начинала привыкать к язвительности Ним, но всё ещё не понимала, как кукла умудряется бросать колкости так, будто родилась с правом отчитывать драконов.

Рейнар, к удивлению, не стал спорить.

— Нижний архив закрыт для прислуги, — сказал он.

— Зато не закрыт для управляющего, его помощника и тех, кому он доверяет, — напомнила Элина.

— Вы слишком быстро возвращаетесь к господину Ливеру.

— Потому что он слишком часто оказывается рядом с закрытыми дверями, сломанными куклами и исчезнувшими вещами.

Рейнар положил записку обратно.

— Быстрый вывод опасен.

— Не быстрее, чем делать вид, что всё случайно.

На его лице промелькнуло раздражение, но он сдержался. Может быть, потому что куклы всё ещё смотрели. Может быть, потому что записка лежала между ними очевиднее любого обвинения. А может быть, потому что после утра на кухне он уже не мог просто отвернуться от того, что не вписывалось в отчёты.

Элина взяла чистый лист и начала писать. Сначала заголовок: “Угрозы и улики”. Потом дату — как её помнила прежняя Элина, местную, с названием месяца, которое до сих пор звучало странно. Затем: “Чёрная нить на кухонной хранительнице Чашке. Пластинка с чужим знаком. Записка: 'Вторая кукла уже молчит. Хозяйка опоздает'. Бумага из хозяйственной канцелярии. Возможный запах нижнего архива.”

Рейнар наблюдал молча.

— Что Вы делаете?

— То, чего, судя по состоянию хозяйства, давно никто не делает. Записываю факты.

— Вы не доверяете моей памяти?

Элина подняла на него глаза.

— Герцог, я пока не понимаю, кому в этом доме можно доверять. Бумаге — тоже не всегда, но она хотя бы не притворяется обиженной, если её проверяют.

Ним довольно кивнула.

— Хорошая хозяйка. Подозрительная, но обучаемая.

— Спасибо, я очень ждала твоего одобрения.

— Не за что.

Рейнар перевёл взгляд с Элины на Ним, потом на полки. Куклы больше не двигались, но головы многих были повернуты к нему. Маленькие лица — деревянные, фарфоровые, тряпичные, потемневшие от времени — смотрели без злости. Но и без покорности. Они будто ждали, что сделает дракон, когда поймёт: в его доме есть сила, которая не падает ниц от одного титула.

— Если записка говорит о второй кукле, — сказал он, — надо проверить те, что уже связаны с хозяйством замка.