— Чашка была на кухне. Кто ещё стоит не в мастерской?

Ним спрыгнула на книгу заказов, и страницы под её маленькими ногами сами собой перевернулись. Элина ещё вздрагивала от таких вещей, но уже меньше. Мастерская постепенно превращала невозможное в рабочий процесс.

— Не все хранительницы возвращались сюда после закрытия, — сказала Ним. — Некоторые остались на местах. Их сочли украшениями, привычными безделушками, частью старой обстановки. Если враг начал с кухни, второй может быть там, где кукла видит движение людей и вещей.

— Кладовая? — предположила Элина.

— Там спит Ключница. Но её я ночью слышала. Недовольно, но слышала.

— Северная дверь?

— Пороговая глуховата, но не молчит.

Рейнар подошёл ближе к книге.

— У нас есть куклы в жилых крыльях?

Ним посмотрела на него так, будто вопрос был одновременно правильным и запоздалым.

— Были. В детском крыле. В малой гостиной старой герцогини. В комнате для дорожных сундуков. В серебряной кладовой. У лестницы для прислуги. В зимней оранжерее. В комнате, где хранили семейные шали и свадебные покрывала.

Элина быстро записывала.

На словах “детское крыло” Рейнар почти незаметно напрягся. Не так, как у двери, не телом, готовым закрыть собой проход. Иначе. Тише. Глубже. Будто это место в доме касалось не хозяйства, а того, о чём не говорили за обедом и не писали в отчётах.

Она заметила, но не спросила. Пока.

— Какая из них могла замолчать так, чтобы это стало угрозой мастерской? — спросила Элина.

Ним подошла к середине раскрытой страницы. На бумаге проступили несколько старых строк, написанных бледными чернилами.

“Кукла для малого наследника Вальдов. Не завершена.”

Элина вспомнила эту запись. В первую ночь она уже видела её и спрашивала, есть ли у Рейнара ребёнок. Ним тогда ответила, что запись старая, до него. Но теперь буквы казались темнее, чем прежде, словно книга сама вытянула их из прошлого.

— Ты сказала, она не завершена, — медленно произнесла Элина.

— Так было записано.

— Но она существует?

Ним не ответила сразу. Это было неприятнее любых её колкостей.

Рейнар опёрся ладонью на край стола.

— Где она?

— В детском крыле, — сказала Ним. — Если её не вынесли. Если не спрятали. Если кто-то не решил, что молчание незавершённой куклы удобнее, чем её пробуждение.

В мастерской стало очень тихо.

Элина вдруг остро почувствовала собственную неподготовленность. Она умела держать иглу, видеть трещину, разбирать ткань, замечать чужую небрежность. Но детское крыло, старая незавершённая кукла, прошлые ошибки рода Вальдов — это уже не просто первый заказ от служанки. Это чужая семейная боль, в которую её, отвергнутую жену, втягивала мастерская.

— Почему она не завершена? — спросила Элина.

Ним посмотрела на Рейнара.

— Пусть милорд расскажет, что в доме Вальдов делают с комнатами, где слишком долго не звучит детский смех.

Лицо Рейнара стало закрытым.

Элина пожалела, что вопрос был задан именно так. Не из жалости к нему — жалость была бы слишком щедрым чувством после вчерашнего собрания. Но потому что боль, даже чужая и неприятная, не стоит превращать в оружие без необходимости.

— Ним, — тихо сказала она.

Кукла поджала губы, но отступила на шаг.

Рейнар выпрямился.

— Детское крыло закрыто.

— По распоряжению управляющего? — спросила Элина.

— По моему.

Она кивнула. Не победно. Просто приняла факт.

— Когда?

— Девять лет назад.

Чужая память в теле Элины не откликнулась. Значит, это было до брака. До прежней Элины в доме Вальдов. До её попыток быть удобной женой. До Авелии, возможно. Но не до Ливера. Управляющий, судя по записям, держался в доме давно.

— Почему? — спросила она.

Рейнар смотрел на полки, а не на неё.

— Там погиб мой младший брат.

Элина замолчала.

Слова не были громкими, но мастерская словно приглушила даже огонь в очаге. Пламя стало ниже, мягче. Несколько кукол на полках опустили головы.

Рейнар произнёс это ровно. Так, как в родовом зале объявлял её отстранение. И от этой ровности становилось ясно: боль не прошла, она просто была заперта так глубоко, что её охраняли холодом.

— Мне жаль, — сказала Элина.

Он бросил на неё быстрый взгляд, будто не ожидал этих слов.

— Вы не обязаны.

— Не обязана. Но мне жаль.

Несколько секунд они смотрели друг на друга без привычных шпилек, и это оказалось опасно. Когда между людьми исчезает спор, становится слышно то, что спор закрывал: усталость, одиночество, обиду, осторожное человеческое узнавание. Элина первая отвела глаза. Рано. Слишком рано.

— Если детское крыло закрыто девять лет, — сказала она уже деловым тоном, — то как кто-то мог добраться до куклы сейчас?

Рейнар тоже собрался.

— Ключи есть у меня, у управляющего и у старшей хранительницы бельевых комнат. Ещё один комплект должен быть в нижнем архиве, запечатанный.

— Должен быть, — повторила Элина.

Он понял.

— Мы проверим.

— Нет, — сказала она. — Сначала мы решим, кто идёт и кто к чему прикасается.

Рейнар медленно повернулся к ней.

— Вы собираетесь устанавливать правила в моём замке?

— Ваша незавершённая кукла, если это она, может быть связана с мастерской. А мастерская пока доверяет моим рукам больше, чем Вашим приказам.

— Это опасное заявление.

— Опаснее записки на пороге?

Он не ответил.

Элина взяла другой лист и быстро составила список. “С собой: серебряная игла, светлый воск, крепкая нить, красная лента, чистая ткань, медная коробка для чёрной нити, костяная лопаточка, маленький фонарь.” Потом посмотрела на Ним.

— Что ещё?

— Синюю нить. Не родовую. Ту, что для памяти комнат. И ножницы с круглой ручкой.

— Почему именно с круглой?

— Потому что с квадратной ручкой любят резать больше, чем надо.

Рейнар молча наблюдал, как Элина собирает инструменты в небольшой деревянный ящик. В этом молчании уже не было прежнего презрения. Скорее напряжённое внимание. Она чувствовала его взгляд на своих руках и изо всех сил старалась не думать, что он замечает: как она выбирает нити, проверяет кончик иглы, заворачивает в ткань медную коробочку, чтобы та не звякала.

Руки у неё были испачканы воском и пылью. Под ногтем всё ещё блестела золотая искра. Вчера в зале эти руки сжимали складку серого платья, чтобы не выдать растерянность. Сегодня они собирали инструменты, без которых драконий замок мог оказаться беззащитнее, чем хотел казаться.

— Вы не пойдёте одна, — сказал Рейнар.

— Я и не собиралась. Ним идёт со мной.

— И я.

Элина подняла голову.

— А господин Ливер?

— Не пойдёт.

— Почему?

— Потому что если Ваши подозрения хотя бы наполовину верны, присутствие управляющего заставит виновного вести себя осторожнее. А если неверны, я не хочу давать ему повод сказать, что я позволил Вам устроить допрос в закрытом крыле.

— Очень разумно. Почти подозрительно.

— Вы всегда благодарите так?

— Я не благодарила.

Ним забралась в раскрытый ящик с инструментами, устроилась между катушкой синей нити и свёртком ткани, будто это была дорожная карета.

— Я готова, — объявила она. — Если милорд Вальд попытается командовать дверями, предупредите его, что детское крыло обидчивее третьего шкафа.

— Я слышу, — сказал Рейнар.

— Это радует, но пока не доказывает обучаемость.

Элина взяла ящик. Рейнар потянулся к нему одновременно с ней.

Их пальцы почти соприкоснулись.

Почти — но этого хватило. Воздух между ними вдруг стал плотнее, как тогда, в родовом зале, когда он подошёл слишком близко. Только сейчас давление было другим. Не властным. Настороженным. Элина ощутила тепло его руки, не касаясь, и отступила на полшага.

— Я сама.

— Я хотел помочь.

— Я заметила. Пока не привыкла.

Рейнар убрал руку.

— Придётся привыкать к тому, что не каждый мой шаг — попытка отнять у Вас выбор.