Впервые с момента пробуждения в этом мире Элина ощутила, что вокруг неё не просто события, опасности и чужие интриги.

Вокруг неё складывалось дело.

Трудное, опасное, с порванными нитями и недостающими именами, но настоящее.

К вечеру Лорен и Талия принесли три деревянных фрагмента: часть старого дверного косяка из северной галереи, узкую планку от шкафа для дорожных сундуков и потемневший кусок наличника из детского крыла. Последний Рейнар нёс сам.

Элина посмотрела на него.

— Вы спросили?

— Да.

— И?

— Косяк из северной галереи отказался.

Ним подняла голову.

— Разумное дерево.

— Планка от шкафа согласилась, но Ключница сказала, что она слишком любит дороги и будет спорить с залом приёма. А наличник…

Рейнар положил потемневший кусок дерева на стол.

Элина коснулась его.

Тепло было мягким. Не весёлым. Не лёгким. Но честным. Дерево помнило детское крыло, закрытые двери, возвращённый свет, куклу Алена и шаги человека, который наконец вошёл туда не только с прошлым, но и с готовностью открыть окна.

— Подойдёт, — сказала Элина.

Рейнар выдохнул.

Они стояли рядом над будущей куклой, и на этот раз тишина между ними не была пустой. В ней оставалось всё: вчерашний зал, флигель, подделанные бумаги, просьба о прощении, её отказ стать вещью, его согласие учиться. Никакого быстрого счастья. Никакого лёгкого прощения. Только первый ровный стежок там, где раньше был разрыв.

И именно в этот момент Оконница у окна резко повернула голову.

— Южное крыло, — сказала она.

Элина подняла глаза.

— Авелия?

— Нет. Комната пуста. Охрана у дверей. Окно закрыто. Но отражение ушло.

Рейнар шагнул к ней.

— Что значит “отражение ушло”?

Оконница смотрела в темнеющее стекло, и её прозрачные глаза становились всё светлее.

— Женщина в белом оставила в комнате лицо. Сама вышла через зеркало до заката.

В мастерской стало холодно.

Ним медленно поднялась.

— Зеркальные ходы.

Рейнар резко повернулся к двери, но Оконница продолжила:

— Она не одна. Несёт шёлковый свёрток. Внутри — не кукла. Нить. Та, что хотела стать королевской.

Элина посмотрела на стол.

На месте, где ещё утром лежала одна из восстановленных золотых катушек, остался только пустой круг пыли.

А рядом на дереве для будущей куклы проступила тонкая чёрная надпись:

“Семь дней начинаются без главной нити.”

Чёрная надпись на дереве держалась недолго.

Она проступила на старом наличнике из детского крыла тонко, почти изящно, будто кто-то не угрожал, а оставлял на будущей кукле подпись мастера. “Семь дней начинаются без главной нити”. Потом буквы потускнели, распались на мелкие тёмные точки и исчезли в древесных прожилках, но Элина всё равно продолжала их видеть.

Не глазами. Пальцами.

Она не убрала руку с дерева сразу. Старый наличник был тёплым, живым, тревожным. Он помнил детское крыло, возвращённый свет, куклу Алена и шаги Рейнара, который впервые вошёл туда не только как хозяин, но и как человек, которому пришлось признать свою ошибку. Теперь в это дерево вплели чужое предупреждение, и оно будто стыдилось, что стало доской для угрозы.

— Не виновато, — сказала Элина тихо.

Рейнар посмотрел на неё.

— Что?

— Дерево не виновато, что через него передали гадость.

Ним, стоявшая на краю стола, медленно повернула голову.

— Вот теперь Вы разговариваете с материалом почти правильно. Ещё немного — и двери начнут хвастаться, что Вы с ними здороваетесь.

Элина хотела ответить, но Оконница у окна резко вздрогнула. Её прозрачные глаза отражали не мастерскую, а темнеющие стёкла южного крыла, где Авелия должна была сидеть под охраной. Теперь там оставалось только лицо. Не живое — отражённое. Маска, оставленная вместо женщины, чтобы стражники смотрели на закрытое окно и думали, что пленница внутри.

— Куда она ушла? — спросил Рейнар.

Оконница медленно подняла руку. Недавно пришитые пальцы дрожали, но держались.

— Зеркальный ход ведёт не по коридорам. По взглядам. Она прошла через большое зеркало в южной гостиной, потом через стекло зимней галереи, потом… — Кукла замолчала, будто прислушивалась к дальнему окну, которого здесь не было. — Потом тень закрыла след.

— Ардель?

— Кольцо без камня. Рука без права. Он держит ход, но не ведёт. Ведёт женщина в белом.

Ним щёлкнула деревянными пальцами.

— Вот что бывает, когда красоту годами пускают к зеркалам без надзора.

Рейнар уже стоял у двери, но не выбежал. И это было новое. Ещё недавно он сорвался бы с места, приказал бы поднять стражу, бросился бы за Авелией так, как умеют бросаться драконы: прямо, мощно, с уверенностью, что сила догонит хитрость. Теперь он остановился и посмотрел на Элину.

— Вы думаете, это ловушка.

— Я думаю, что она хотела, чтобы мы заметили пропажу именно сейчас, — сказала Элина. — После Вашего приказа, после просьбы о прощении, после того, как мы нашли документы. Если Вы уйдёте за ней, совет останется без Вас. Если я уйду за нитью, мастерская останется без хозяйки перед королевским заказом. Если мы бросимся оба, здесь станет пусто.

Рейнар сжал руку на косяке.

— Она украла главную нить для королевской куклы.

— Да.

— Без неё Вы не успеете.

— Возможно.

— И всё равно не хотите гнаться.

Элина посмотрела на пустой круг пыли там, где утром лежала восстановленная золотая катушка. Пропажа болела почти физически. Не как потеря вещи, а как вырванный стежок из уже начатой работы. Ей хотелось вернуть нить немедленно. Схватить плащ, идти по зеркалам, по следам, через сад, через галерею, куда угодно. Но именно этого от неё и ждали.

— Я хочу, — сказала она честно. — Но мастерская учит меня не хвататься за первый торчащий конец. Иногда за него тянут с другой стороны.

Ним удовлетворённо кивнула.

— Записать золотом.

Мира, которая стояла у тетрадей, уже потянулась к перу.

— Не надо, — сказала Элина. — Это было образно.

— В мастерской образное часто становится хозяйственным, — заметила Ним. — Будьте осторожнее с красивыми фразами.

Рейнар вернулся к столу. Его лицо было жёстким, но теперь в этой жёсткости не было прежней слепоты. Он думал. Не только приказывал.

— Что Вы предлагаете?

— Совет рода.

Он поднял брови.

— Сейчас?

— Да. Авелия хочет, чтобы мы бегали по её следам. Значит, надо сделать то, чего она боится больше погони: вынести документы, свидетельства и кукол туда, где её защитят не зеркала, а правда.

— Она обвинит Вас.

— Конечно.

— В самозванстве. В опасной магии. В том, что Вы подчинили мастерскую и меня.

— Тем лучше. Пусть скажет это при куклах.

Талия Рон тихо поставила на стол стопку чистых полотен.

— Госпожа, если позволите, куклы после ночи ещё слабы. Чашка держится, Весы тоже, Оконница только вернулась. Вести их в зал опасно.

— Я знаю.

Элина посмотрела на хранительниц. Чашка стояла у очага с порванной, но заново перевязанной красной лентой и таким видом, будто готова отчитать весь род Вальдов за неправильное хранение крупы, свечей и совести. Весы сидела у книги заказов, потемневшая чаша на её груди уже не расползалась, но требовала осторожности. Ключница держалась у двери, тонкая, строгая, с недавно пришитым рукавом. Оконница всё ещё смотрела в окна, и Элина видела, как ей трудно удерживать открытое видение после зеркальной ловушки.

Ним была бодрее всех, что, впрочем, могло быть одной из её форм упрямства.

— Не все пойдут, — решила Элина. — Только те, чьё свидетельство необходимо. Ним со мной. Чашка скажет о кухонных пропажах и Севре. Весы подтвердит поддельные записи и плату. Оконница покажет зеркальные ходы, если сможет. Книга заказов тоже пойдёт.

Мира ахнула:

— Книгу? Из мастерской?

Книга на столе тяжело шелестнула, будто ей не понравилось, что её обсуждают как сундук с бельём.