И Элина вдруг поняла, что в этот миг проигрыш Авелии был не в разоблачении.

Её настоящий проигрыш был в том, что люди начали склоняться не перед красотой, а перед работой, которая дала им голос.

Бал всё же продолжился.

Музыка зазвучала не сразу, но зазвучала. Гости начали говорить, пить, смеяться громче, чем нужно, делая вид, что стали свидетелями всего лишь необычного старинного обряда. Куклы вернулись к своим местам. Чашка строго следила за столом, Ключница — за дверьми, Весы — за чужими плащами и слишком любопытными руками. Парадная кукла Авелии осталась на постаменте, прекрасная и холодная, с закрытыми глазами и серыми жемчужинами под белым шёлком.

Авелия исчезла из зала ближе к середине вечера.

Элина заметила это не сразу. Её окружили люди. Осторожно, почтительно, с вопросами, которые они боялись задавать слишком прямо. Одна дама спросила, можно ли заказать куклу для дома, где постоянно теряются ключи. Пожилой лорд поинтересовался, правда ли хранительницы умеют отличать забывчивость от злого умысла. Молодая девушка, почти шёпотом, попросила узнать, принимает ли мастерская заказы для комнат, где человек хочет чувствовать себя в безопасности.

Элина отвечала не на всё.

Она записывала имена, говорила о правилах, плате, очереди и том, что мастерская не делает игрушки для забавы над чужими страхами. И чем больше она говорила, тем яснее ощущала: восточный флигель перестал быть наказанием. Он стал дверью, к которой люди уже смотрели.

Рейнар наблюдал издалека.

Иногда его задерживали советники. Иногда подходили гости. Но взгляд всё равно возвращался к ней. Не настойчиво, не собственнически. И от этого особенно трудно было делать вид, будто она не замечает.

Позже, когда музыка стала тише, он подошёл.

— Вы удержали зал, — сказал он.

— Нет. Мастерская удержала.

— Мастерская не говорила с людьми вместо Вас.

Элина посмотрела на него. Он не улыбался, но в его глазах было то уважение, которое нельзя изобразить из вежливости.

— Осторожнее, герцог, — сказала она. — Это почти похоже на похвалу.

— Это и была похвала.

Она не успела найти колкий ответ.

В боковом коридоре что-то глухо ударилось о дверь.

Ключница резко повернула голову. Ним на плече Элины напряглась. Рейнар мгновенно стал другим: спокойствие исчезло, осталась собранная готовность дракона, который услышал угрозу.

— Откуда? — спросила Элина.

— Из коридора к зимней галерее, — сказала Ключница.

Элина вспомнила слова Ним: в зимней оранжерее тоже была кукла. Или когда-то была.

Рейнар уже шёл к двери, но Элина шагнула рядом.

— Я иду.

Он даже не стал спорить.

В коридоре было пусто. Светильники горели ровно, окна отражали далёкий блеск зала, на полу лежала золотая лента, сорванная с украшений. Дальняя дверь в зимнюю галерею была приоткрыта. Из щели тянуло холодом и запахом влажных растений.

Ним спрыгнула с плеча Элины на подоконник, потом на пол.

— Здесь прошла Авелия, — сказала она.

— Откуда знаешь?

— От неё остаётся запах дорогих цветов и плохих решений.

Рейнар открыл дверь.

Зимняя галерея встретила их полумраком. За стеклянными стенами чернел сад. Внутри стояли кадки с вечнозелёными кустами, сухие фонтаны, мраморные скамьи и длинные ряды пустых подставок. На одной из них лежал обрывок белого шёлка.

Не от платья Авелии.

От куклы.

Элина подняла его через край платка. На ткани темнел маленький знак чёрного крючка, вышитый неровно, в спешке.

— Она была здесь, — сказала Элина.

— И не одна, — добавил Рейнар.

У дальней двери, ведущей в служебный проход, лежала ещё одна вещь: маленькая деревянная рука. Не от парадной куклы Авелии. Слишком старая, потемневшая, с крошечной вышитой меткой на запястье.

Ним подошла, замерла и вдруг побледнела бы, если бы могла.

— Это от Оконницы, — сказала она. — Хранительницы зимней галереи.

Элина почувствовала, как холод поднимается выше.

— Где остальная кукла?

Ним смотрела на пустую подставку у стеклянной стены.

— Её забрали.

Из зала донёсся приглушённый смех, музыка, звон бокалов. Праздник продолжался, не зная, что кто-то под шум бала уже начал новую работу.

Рейнар поднял голову, прислушиваясь.

— Служебный проход ведёт к садовой стене.

— К восточному флигелю? — спросила Элина.

Он посмотрел на неё.

Ответ был ясен без слов.

Элина сжала обрывок белого шёлка.

А в глубине зимней галереи, за пустой подставкой, на стекле медленно проступили буквы, выведенные изнутри тонкой линией инея:

“Мастерская горит первой.”

Буквы на стекле держались всего несколько мгновений.

Тонкие, ледяные, выведенные изнутри зимней галереи, они мерцали в отражении бальных огней так спокойно, будто кто-то не угрожал, а оставлял вежливое напоминание.

“Мастерская горит первой.”

Потом иней потёк, линии распались, и на стекле остались только мутные дорожки влаги.

Элина смотрела на них и чувствовала, как в груди поднимается не страх — слишком острый, слишком горячий для страха, — а ярость. Тихая, плотная, собирающая мысли в одну прямую нить. Там, за садовой стеной, стоял флигель, который вчера был наказанием, а сегодня стал домом. Там лежала кукла Алена. Там хранилась книга заказов, чёрные нити, запись о первом долге, ткани, инструменты, спящие хранительницы. Там Мира оставила тетрадь заявок, а Лорен стоял у двери с приказом никого не впускать.

И кто-то решил, что всё это можно сжечь одним красивым предупреждением.

Рейнар уже развернулся к выходу.

— К флигелю, — сказал он.

Не приказ ей. Себе. Стражникам. Воздуху. Всему дому.

Элина подхватила край платья и пошла следом, но Ним, которая стояла возле пустой подставки Оконницы, вдруг резко подняла руку.

— Не через главный коридор.

Рейнар остановился на полшага, и это, пожалуй, было одним из самых заметных изменений за последние дни: ещё недавно он бы не стал останавливаться из-за кукольного голоса. Теперь остановился.

— Почему? — спросил он.

— Потому что тот, кто оставил надпись, хочет, чтобы мы бежали самым очевидным путём. А очевидные пути любят засовы, свидетелей и красиво расставленные обвинения.

Элина посмотрела на служебную дверь в глубине зимней галереи.

— Служебный проход ведёт к садовой стене?

— Да, — ответил Рейнар. — И дальше к восточной дорожке.

— Авелия могла уйти туда?

— Могла. Но не одна. Этот проход запирается изнутри замка и снаружи садовым ключом.

Ним наклонилась над маленькой деревянной рукой Оконницы.

— Хранительницу забрали через этот проход. Рука отпала здесь, значит, она сопротивлялась уже после того, как её сняли с подставки.

Элина присела, стараясь не задеть ткань платья о влажный каменный пол. Деревянная рука была старой, тонкой, с маленькой вышитой меткой у запястья: окно, пересечённое ветвью. На месте разрыва виднелась не грубая поломка, а аккуратно рассечённая внутренняя нить.

— Её не просто сломали, — сказала Элина. — Её разъединили.

— Правильное слово, — тихо ответила Ним. — Оконница видит проходы, стекло, отражения и тех, кто прячется за занавесями. Если её унесли, значит, кто-то не хотел, чтобы она посмотрела в нужную сторону.

Рейнар уже открыл служебную дверь. За ней тянулся узкий коридор, пахнущий холодным камнем, мокрой землёй и ветром из сада. Звуки бала остались позади: музыка, приглушённый смех, голоса гостей. Здесь же каждый шаг отзывался глухо, будто коридор давно отвык от людей, которые идут не с подносами и поручениями, а за правдой.

Элина шла рядом с Рейнаром, не позади. Ним устроилась у неё на плече, крепко держась за золотую вышивку платья. Маленькая деревянная рука Оконницы лежала в платке у Элины, и от неё тянуло слабым холодом — не мёртвым, а обиженным, как от окна, которое долго держали закрытым.