Некоторый местный успех в Отражении атак противника никою не мог обмануть. Подразделения фольксштурма, части союза гитлерюгенд, сводные команды, которые составляли основную массу бойцов, никоим образом не могли идти в сравнение с современными войсками, особенно в весьма тяжелых уличных боях. Численность состава соединений настолько снизилась, что речь могла идти уже не о дивизиях, а самое большее о слабых полках.
Боевой дух войск также был поколеблен. Пропаганда все время твердила об армиях, которые спешат на выручку Берлину. Это типичный пример гсббельсовской пропаганды, когда еще неродившиеся дети уже посылаются в школу и в результате всегда получается обратное тому, к чему стремились. Теперь даже самый глупый человек должен был понять, что он снова обманут. Не удивительно, что это сознание лишало солдат мужества.
Горькое чувство испытывал я при виде всего этого. Войскам нельзя было уже помочь никакими мерами руководства. Резервов больше не было, о какой-либо перегруппировке не могло быть и речи, ибо каждый командир участка был по горло занят своими заботами. Снабжением также нельзя было централизованно управлять. В ночь с 28 на 29 апреля, насколько я припоминаю, самолетами было сброшено около шести тонн продовольствия, т. е. почти ничего! Боеприпасы, в том числе для «панцерфауста», в которых больше всего нуждались войска, были подброшены в ничтожном количестве: 15—20 штук.
Ко всему этому прибавились еще другие затруднения, чрезвычайно мешавшие нам. Постепенно прекращался ремонт поврежденных в бою танков, так как у нас не было возможности производить его. Ремонтные службы были вынуждены уйти в Тиргартен, но и там непрерывные обстрелы и бомбежки причиняли им столько ущерба, что ремонт основательно затягивался.
Катастрофа неотвратима, если фюрер не изменит решения защищать Берлин до последнего человека и пожертвовать ради сумасшедшей идеи всеми, кто жил и боролся в этом городе. Мы ломали себе головы над вопросом, как можно повернуть судьбу. Должен же фюрер понять, что даже самый смелый солдат не может драться без боеприпасов.
Идея и смысл борьбы отсутствовали, немецкий солдат не видел более никакого выхода из положения.
С тяжелым сердцем я отправился на очередной доклад об обстановке. Как и всегда, вначале я сообщил о действиях противника, а затем о положении наших войск. Я рассказал о горячих боях, происходивших в течение последних двадцати четырех часов, о скученности на узком пространстве, об отсутствии боеприпасов, о недостатке «панцерфауста» — оружия, необходимого при ведении уличных боев, о прекращении снабжения по воздуху и об упадке боевого духа войск Я указал на фронтовые газеты, вселявшие в солдат чересчур большие надежды. Не успел я это произнести, как подвергся нападкам доктора Геббельса, сделанным в недопустимо резкой форме, за то, что я якобы хотел упрекнуть его, Геббельса. Рейхслейтер Борман стал нас примирять. Все это происходило во всеуслышание и в присутствии фюрера!
Резюмируя свои доклад, я ясно и четко подчеркнул, что, по всей вероятности, вечером 30 апреля битва за Берлин будет окончена, ибо по опыту последних ночей на снабжение по воздуху в большом масштабе рассчитывать уже нельзя. Наступила длительная пауза, которую на сей раз никто из присутствующих не чувствовал необходимости нарушить. Усталым голосом фюрер спросил бригаденфюрера Монке, наблюдаются ли и на его участке в «Цитадели» те же самые факты Монке ответил утвердительно
Я упомянул еще раз о возможности прорыва и осведомился об общей обстановке Фюрер с видом человека, полностью примирившегося с судьбой, ответил мне, указывая на свою карту, с нанесенной на ней обстановкой:
1) положение наших войск отмечено на карте по данным заграничных радиостанций, так как штабы наших войск ему более не доносят;
2) так как его приказы все равно уже не выполняются, бесцельно чего-либо ожидать, например помощи от 7-й танковой дивизии, которая, согласно приказу, должна была выступить из района Науэиа.
Совершенно разбитый человек с большим усилием поднялся со своего кресла, намереваясь отпустить меня Но я убедительно просил принять решение на тот случай, когда будут израсходованы все боеприпасы, а это будет самое позднее вечером следующего дня. После кратких переговоров с генералом Кребсом фюрер ответил, что в этом случае речь может идти только о проры ве небольшими группами, так как он по прежнему отвергает капитуляцию Берлина. Меня отпустили
Что подразумевал фюрер под «прорывом небольшими группами»' Как мыслил он выполнение этого приказа' Не было ли это завуалированной капитуляцией' Я, как солдат, не мог решиться предоставить войска самим себе Мне казалось это почти изменой им. Пока я еще имел власть в оборонительном рай оне Берлина, я должен быт руководствоваться принципами сол датской чести.
Ночью всем командирам участков были посланы радиограммы: «30 апреля в 10:00 командирское совещание в Бендлербло-ке». Бригаденфюрер Монке не был извещен, так как он мне непосредственно не подчинялся.
30 апреля в 10:00 все командиры явились на совещание, за исключением генерала Беренфенгера. В ответ на радиограмму, отправленную ему, была получена квитанция о приеме, но, как позднее сообщил генерал Беренфенгер, никакой радиограммы он не получал.
На совещании все командиры придерживались моей точки зрения: приказ фюрера, т е «прорыв небольшими группами», должен быть передан для выполнения в руки самих командиров После обсуждения я решил назначить прорыв на 22:00 30 апреля с тем, чтобы положить конец этой сумасшедшей битве за Берлин. Каждый командир участка получил полную свободу /действий на время прорыва Командира 9-й авиадесантной дивизии полковника Германа я попросил передать этот приказ генералу Беренфенгеру, так как их КП находились сравнительно близко Друг от друга Около 13:00 командиры покинули мой КП.
Рано угром уже не было телефонной связи с имперской канцелярией, хотя линейные обходчики делали все возможное, чтобы исправлять непрерывно рвущиеся телефонные провода. Пока я обдумывал, каким образом известить о принятом решении генерала Кребса и бригадеифюрера Монке, около 16:00 ко мне пришел штурмфюрер СС из боевой группы Монке и принес письмо фюрера, которое он должен был передать лично мне.
Я предполагал, что меня должны арестовать. Мой приказ,отданный командирам участков, противоречил указаниям фюрера, полученным от него вчера вечером. Опыт последних дней воговорил, что приказы оборонительного района часто дополни- ейтельно проверялись имперской канцелярией — соответствуют ли амони указаниям фюрера Запросы всегда делались через партийные организации, так как приказы оборонительного района должны были выполняться также и фолькештурмом, подразделениями союза гитлерюгенд и другими партийными органами Таким образом, не исключалось, что какой-нибудь командиручастка уже принял меры для осуществления намеченных на30 апреля действий и что благодаря этому мое решение уже известно в имперской канцелярии, хотя я еще не успел проинформировать о нем генерала Кребса.
Однако в письме значилось тлько то, о чем фюрер говорит вчера вечером В связи с недостатком боеприпасов он разрешал войскам прорываться из окружения небольшими группами К а питуляцию он, как и ранее, решительно отвергал'
Как я узнал позднее, аналогичное письмо получил от фюрера и бригаденфюрер Монке.
Телефонной связи с имперской канцелярией все еще не было, поэтому я решил сам явиться туда и лично сообщить генералу Кребсу о моем решении и одновременно попрощаться. Я ожидат охрану, которая должна была меня сопровождать, когда снова прибыл эсэсовский дозор с письмом из имперской канцелярии. Содержание письма было следующим: «Генерал Вейдлинг должен немедленно явиться в имперскую канцелярию к генералу Кребсу. Все мероприятия, намеченные на вечер 30 апреля, немедленно приостановить». Письмо подписано адъютантом бри-гаденфюрера Монке.
Следует ли отдать контрприказы и немедленно приостановить все, что было подготовлено на вечер, или нет? Мне было ясно, что в первом случае битва за Берлин продлится еще сутки и после сегодняшних боев и новых продвижений противника вряд ли можно будет осуществить наш прорыв. Дело шло только о часах, остававшихся до соединения обеих наступающих групп противника, которые с севера и с юга двигались на вокзал «Зоологический сад». Глубокие вклинения противника наблюдались в районе Потсдамерплац и Ангальтского вокзала. От Бельал-лианцплац вражеский клин продвинулся вдоль Вильгельмштрас-се почти до министерства воздушного флота. Между Шпиттель-маркт и Александерплац в пашей обороне возникла широкая брешь. У здания рейхстага шли упорные бои.
