В трубке повисло растерянное молчание.

— Какое… шоу? — переспросил Косарев.

— Обыкновенное! — Приходько почти орал, брызгая слюной в трубку. — ОМОН, две группы захвата, подкрепление из области! Я, мать вашу, вертолёт запрашивал — вертолёт, Косарев! — он перевёл дух и рявкнул с новой силой: — А в итоге — пустой склад! Покрышки, мышиный помёт и ржавые коробки! Меня начальник отдела только что по стенке размазал! Я выставил себя идиотом перед всем управлением! Где Коробков⁈

— Я… я не знаю, — Косарев, судя по голосу, сам был на грани. — Я ему звоню уже три часа. Телефон недоступен. Я думал, он у вас.

Приходько замер. В трубке потрескивало, дождь барабанил по жестяному отливу за окном. Капитан потёр переносицу, отхлебнул из стаканчика — кофе был холодный как лёд — и закашлялся.

— То есть как — недоступен? — спросил он уже тише, но с нарастающей тревогой. — Вы хотите сказать, что он дал наводку и исчез?

— Именно это я и хочу сказать. Он днём отпросился с уроков и уехал. С тех пор — тишина. Дома его нет. Телефон отключён. Я уже и к дому ездил, и к школе — нигде.

Приходько прикрыл глаза и мысленно выругался. Он был опытным опером и чуял: если информатор исчез сразу после наводки — тут что-то нечисто. Либо слился и теперь где-то пьёт водку, либо его убрали. Второй вариант был хуже. Потому что если физрука убрали, то капитан, сам того не желая, стал соучастником провала.

— Ладно, — сказал он наконец. — Я объявляю его в розыск. Не как подозреваемого, а как пропавшего без вести. Ориентировку разошлю по всем постам. Если объявится — пусть немедленно явится в отделение.

— Спасибо, — выдохнул Косарев. — И вот что, капитан… Я знаю Вениамина Львовича. Он не сбежал. Он не такой. Он просто не мог усидеть. Полез разбираться — и нарвался.

— Знаю я таких, — буркнул Приходько. — Сам в девяностые был таким. До первой пули.

Он положил трубку и долго смотрел в стену. Потом взял папку с личным делом Коробкова, открыл и ещё раз пробежал глазами по строчкам. Вениамин Львович Коробков. Тридцать четыре года. Уроженец Нижнеобнинска. Диплом педагогического колледжа. Стаж — один год. И фотография, на которой смотрел бледный, неуверенный мужик в очках с золотой оправой. «Не похож на героя, — подумал Приходько. — А впрочем, герои никогда не похожи на суперменов из Голливуда…».

Он захлопнул папку и потянулся за сигаретой. День обещал быть долгим.

Косарев сидел на кухне своей холостяцкой квартиры и смотрел в одну точку. Перед ним стояла тарелка с недоеденным ужином — макароны по-флотски, которые он приготовил сразу по возвращении домой, но так и не смог заставить себя съесть. На столе лежал телефон, и каждые полминуты он разблокировал экран, проверяя сообщения. Пусто. Веня не звонил, не писал, не подавал признаков жизни.

После разговора с Приходько Косарев набрал завуча. Тамара Петровна ответила после второго гудка, и её голос звучал напряжённо, даже испуганно:

— Сергей Алексеевич? Что-то со школой? С документацией?

— Нет. С Вениамином Львовичем. Вы не знаете, куда он пропал? Во сколько ушёл? Что говорил?

В трубке повисла пауза. Потом она заговорила тише:

— Он отпросился с двух последних уроков. Сказал — голова болит, сердце ноет. Я отпустила. Я ещё подумала — странный он какой-то. Вроде трезвый, а глаза горят, как у безумного. А что случилось?

— Похоже, он не послушался меня, — медленно проговорил Косарев. — Решил разобраться с теми людьми из парка. С наркотой. И теперь… теперь он пропал.

— Господи, — выдохнула Тамара Петровна. — Господи, я же чувствовала. Я же знала, что он что-то задумал. Сергей Алексеевич, что делать?

— Пока — ничего. Если он вдруг объявится, позвонит вам — сразу мне. Хорошо?

— Да. Да, конечно. — Она замолчала, потом добавила почти шёпотом: — Сергей Алексеевич… Вы же найдёте его?

— Найдём, — сказал Косарев с уверенностью, которой сам не чувствовал. — Обязательно найдём.

Он положил трубку и уставился в стену. Потом накинул куртку и вышел из квартиры. План был простым. Сначала — к дому Вениамина. Потом — к Борзову.

В учительской было тихо и пусто. Последний урок закончился час назад, и учителя разошлись по домам — к семьям, к детям, к телевизорам. За окнами сгущались октябрьские сумерки, и в помещении горел только один ряд ламп, отбрасывая на стены длинные тени. Тамара Петровна сидела за своим столом, бессмысленно перебирая стопку ведомостей, которые нужно было проверить ещё вчера. Мысли её были далеко.

Алиса задержалась допоздна — проверяла эссе восьмого класса, которые сама же и задала, и теперь проклинала свою инициативу. Она сидела в дальнем углу, склонившись над тетрадкой, и то и дело поправляла очки в толстой оправе. Шарф, яркий, с аляповатым узором, который так бесил Тамару Петровну, сегодня был небрежно наброшен на спинку стула.

Тамара Петровна долго смотрела на неё, потом встала и, постояв минуту в нерешительности, направилась к её столу. Алиса подняла голову и удивлённо повела бровью:

— Тамара Петровна? Вы ко мне? Что-то с отчётами?

— Нет, — завуч присела на соседний стул, что само по себе было знаком если не перемирия, то хотя бы временного прекращения огня. — Алиса, я… Я должна вам кое-что сказать. Про Вениамина Львовича.

Алиса мгновенно напряглась. Ручка, которой она выводила пометки на полях, замерла в воздухе.

— Что с ним?

— Он пропал, — Тамара Петровна выговорила это и почувствовала, как внутри что-то оборвалось. — Только что звонил Сергей Алексеевич. Он поехал разбираться с теми… с теми бандитами из парка. И пропал. Телефон вне зоны, дома нет. Полиция его ищет.

Алиса побледнела. Она медленно сняла очки, положила их на тетрадь и потёрла переносицу — точь-в-точь как это делал Крест в тренерской, когда уставал или нервничал.

— Я знала, — сказала она тихо. — Я чувствовала. Он же не мог усидеть. Не такой человек. Хотя это стало заметно только с неделю назад… Он изменился… Возможно как раз эта история так повлияла на него, Вениамин не мог быть в стороне…

Англичанка посмотрела на завуча, и впервые за всё время их знакомства в этом взгляде не было вызова.

— И что теперь? Что мы можем сделать?

— Я не знаю, — честно ответила Тамара Петровна. — Я уже обзвонила три больницы — нигде нет. Собираюсь звонить в морги, но… страшно. Очень страшно.

— Морги не надо, — резко сказала Алиса. — Он жив. Я знаю.

— Откуда?

— Не знаю. Просто знаю. У него глаза такие…

Тамара Петровна смотрела на неё и впервые за долгое время не чувствовала раздражения.

— У меня есть знакомый в полиции, — сказала Алиса, доставая телефон. — Учился на журналистике в нашем институте, сейчас в областном управлении, какой-то отдел по связям с общественностью. Я попробую узнать, что известно.

— А я продолжу обзванивать больницы, — кивнула Тамара Петровна. — И ещё — морги. Просто чтобы исключить…

— Если эта сволочь выживет, — вдруг сказала Алиса с нервным смешком, — я ему устрою. Крутой слишком, по понятиям разговаривает… Себе на уме!…

— А я его заставлю заполнять все журналы по технике безопасности, — подхватила Тамара Петровна и вдруг шмыгнула носом. — За весь год. Он же ни одной записи нормально не сделал. Вот пусть сидит и перебирает бумаги, а не лезет в бандитские разборки.

— И пусть перестанет говорить «фраер» на уроках, — Алиса нервно хохотнула. — Дети уже друг друга так называют.

— Боже мой, — Тамара Петровна прижала ладонь ко рту, и смех, истерический и неожиданный, вырвался из её груди. — Это всё он. Это всё Вениамин Львович. Школа с ума сходит.

Они переглянулись и рассмеялись — нервно, на грани слёз.

— Мы найдём его, — сказала Тамара Петровна, отсмеявшись. — Обязательно найдём. И тогда он у нас получит. По полной программе.

— По понятиям? — улыбнулась Алиса.

— По педагогическим, — отрезала завуч, но в её глазах всё ещё прыгали смешинки.