Меня рванули за руки, подняли и повели к машине. Я успел оглянуться и найти взглядом Крота. Он стоял у дуба, опустив голову, и не смотрел на меня. Сука. Мелкая, трусливая сука. Шрам его подослал. Или запугал. Или и то, и другое.

В кустах шиповника, где я заметил тень, никого уже не было. Косарев, видимо, понял, что вмешиваться сейчас — только хуже сделать. И правильно. Молодец, Серёга.

В отделении полиции меня провели в комнату для допросов — серую, с облупленной краской на стенах и решёткой на окне. За столом сидел молодой оперативник лет тридцати, с аккуратной стрижкой, в белой рубашке и тёмных брюках. Перед ним лежал бланк протокола и дешёвая шариковая ручка. Он смотрел на меня с любопытством, смешанным с профессиональным скепсисом.

— Итак, гражданин Коробков, — начал он, постукивая ручкой по столу. — Вениамин Львович. Учитель физкультуры. Ранее не судимы. И вдруг — задержание в парке с поличным. Как вы это объясните?

Я сидел на жёстком стуле, сложив руки на коленях. Наручники сняли, но запястья ныли от тугих браслетов.

— Объясняю, начальник. Это подстава. Меня подставил тот пацан, Крот. Он сам закладчик, работает на местного барыгу по кличке Шрам. Я его позавчера поймал с поличным, но пожалел, хотел перевоспитать. А он побежал к хозяину и всё доложил. И теперь они решили меня убрать.

Опер хмыкнул и что-то записал в протокол.

— Значит, вы, учитель физкультуры, сами ловите закладчиков в парке? По ночам? Без оружия, без спецсредств? Как Рэмбо?

— Не как Рэмбо, — я поморщился. — Как нормальный мужик, который не хочет, чтобы его ученики травились дрянью. У меня в школе пацаны на вейпах сидят, а парк вообще кишит наркотой. Я просто… — я запнулся, подбирая правильные слова в рамках закона, — пытался понять, кто этим занимается. Чтобы сообщить вам.

— Сообщить нам? — опер поднял бровь. — Но вы почему-то не сообщили. По показаниям свидетеля Кротова Дениса, вы ему угрожали, заломали руку и требовали не сообщать нам об увиденном. Это правда?

— Я ему не угрожал, — ответил я. — Я с ним поговорил. По душам. Разъяснил, что наркотики — это плохо.

— Так же на блатном жаргоне?

— На нормальном русском языке! — я начал закипать, но взял себя в руки. — Слушай, начальник. Я понимаю, как это выглядит. Но давай посмотрим на факты. У тебя есть этот пакетик с моими отпечатками? Нет. Ты найдёшь там отпечатки Крота и ещё десятка закладчиков из этой сети. У них там целая система, логотип «три точки», поставки из области… Я могу рассказать.

Опер отложил ручку и посмотрел на меня долгим взглядом.

— Вениамин Львович, — сказал он наконец. — А вы вообще в курсе, что говорите как персонаж из криминального сериала? Вы сейчас пришли и с порога заявили: «начальник», «фраер», «падла», «подстава»… Вы точно учитель?

— Физрук, — поправил я. — А физруки все так разговаривают. Особенно те, у кого дядя в девяностые работал… в органах. Я от него набрался.

Вроде складно, сказал я себе. Опер снова хмыкнул и продолжил писать.

— Ладно, допустим. А что вы можете рассказать про этого Шрама?

Я выложил всё, что знал от Крота: внешность, шрам на щеке, адрес гаража, примерную схему поставок. Опер слушал внимательно, иногда уточняя детали. Когда я закончил, он отложил ручку и сцепил пальцы в замок.

— Знаете, Вениамин Львович… Это, конечно, всё интересно. Но у нас на вас заявление от свидетеля Кротова. Пакетик с веществом. И понятые. Этого достаточно для возбуждения дела. Однако… — он сделал паузу. — Если ваша информация подтвердится, и мы действительно выйдем на этого Шрама, ваше положение может измениться. А пока… вам придётся провести ночь в КПЗ. До выяснения обстоятельств.

— В обезьяннике, значит, — я вздохнул. — Ладно. Привыкать не привыкать… то есть, в первый раз.

Опер нажал кнопку вызова, и через минуту в комнату вошёл конвоир. Меня подняли и повели по коридору, мимо стендов с фотографиями сотрудников и плакатами.

В КПЗ было темно и сыро. Узкая камера на двоих, но вторая койка пустовала. Я сел на жёсткие нары, упёр локти в колени и обхватил голову руками. Дверь за спиной лязгнула, запираясь.

— Дебил, — сказал я вслух. — Вот дебил. Думал, по понятиям всё будет. По-пацански. А вышла подстава.

Я уставился в стену. Серый бетон, исчерканный надписями: «Коля был здесь», «Жизнь — боль», «Позвони маме». В углу — ржавая раковина с капающим краном. Под потолком — узкое окошко, забранное решёткой. Точно такая же камера, как в восемьдесят девятом, когда меня повязали после разборки с Додиком. Только теперь я не молодой пацан с кастетом, а физрук-алкоголик с больным сердцем и чужим телом.

Я закрыл глаза и снова провалился в воспоминания. Три точки. Девяностые. Долговязый зам Додика. Метка на руке. И вот теперь — та же метка, только на пакетиках. Тридцать семь лет прошло, а они никуда не делись. Сменили вывеску, но суть та же.

— Ничего, — сказал я в пустоту. — Ничего, Серёга. Ты и не из таких передряг вылезал. Это ещё не конец.

Но внутри холодело. Потому что сейчас у меня не было ни Лёхи, ни братвы, ни денег. Только больное колено, злой опер в соседнем кабинете и Крот, который продал меня с потрохами.

Я лёг на нары, подложил под голову сложенную ветровку и уставился в серый потолок. Мысли крутились медленно, как старая пластинка. Завтра что-нибудь придумаю. Утро вечера мудренее. А пока — спать. Хотя бы попытаться.

Но сон не шёл. Я лежал и слушал, как капает вода из крана, как где-то за стеной переговариваются дежурные, как гудит вентиляция. И думал. Думал о том, что Шрам сейчас, наверное, празднует победу. Что Косарев, наверное, места себе не находит. Что пацаны завтра придут на тренировку и не увидят меня. Что Сёма спросит: «А где Вениамин Львович?» И никто не сможет ему ответить.

Я сжал кулаки. Ну нет. Я выберусь. Я им всем покажу. И Шраму, и Кроту, и этому оперу с его скептической ухмылкой. Я не для того тридцать два года назад умер под пулями, чтобы теперь сгнить в КПЗ из-за подставы сопливого закладчика.

— Прорвёмся, Лёха, — прошептал я в темноту. — Мы команда. Ты и я. Даже сейчас.

И тут, в тишине камеры, я вдруг услышал далёкий, приглушённый стенами звук. Как будто рядом, в кабинете опера, звонил телефон. И мне показалось — или я правда услышал обрывок фразы: «…Борзов… адвокат… отпустить…»

Я сел на нарах и уставился в дверь. Сердце застучало быстрее. Борзов? Неужели? Неужели Вадим Игоревич всё-таки позвонил своим знакомым из полиции? Или, может, сам приехал?

Я ждал. Минуты тянулись, как часы. Потом в коридоре раздались шаги. Ключ провернулся в замке. Дверь распахнулась, и на пороге, в ярком свете лампы, стоял давешний опер. Вид у него был уже не скептический, а какой-то… растерянный.

— Гражданин Коробков, — сказал он. — Выходите. Обстоятельства изменились. Вас отпускают под подписку о невыезде. А завтра ждём вас для дачи показаний по делу о незаконном обороте наркотиков в городе Нижнеобнинске. В качестве свидетеля.

Я одёрнул куртку, сунул ноги в кроссовки и вышел в коридор. Сердце колотилось, но уже не от страха — от злости и азарта. Крот. Шрам. Теперь у меня к ним должок. И я этот должок выбью. По полной программе.

У выхода из отделения меня ждал Косарев. Он стоял, прислонившись к капоту своей старой «тойоты», и курил. Увидев меня, он отбросил сигарету и шагнул навстречу.

— Вениамин Львович! Живой!

— Живой, — я хлопнул его по плечу. — Спасибо, что не полез, испортил бы себе репутацию. Правильно сделал. А теперь рассказывай: кто меня вытащил?

— Борзов, — коротко ответил Косарев. — Он позвонил мне через пять минут после вашего задержания. Сказал, что его сын ему написал, что вас арестовали. И что он уже поднял все свои связи. Через час приехал его адвокат. Ну и… вы на свободе.

Я усмехнулся. Выходит, Сёма всё видел. Или ему рассказали. И он позвонил отцу. А отец, бизнесмен, который только сегодня хотел меня самого чуть ли не уволить, вытащил меня из КПЗ.

— Мир не без добрых людей, — пробормотал я, залезая в машину Косарева. — Поехали домой, Серёга. Завтра тяжёлый день. И тренировка, и Шрам, и форма, и заявка. Но я уже знаю, с чего начну.