— Вениамин Львович, вы как? — Косарев, тяжело дыша, смотрел на меня с тревогой.

— Нормально, — выдавил я, стиснув зубы. — Пройдёт. Не в первый раз.

Косарев достал телефон и уже хотел набрать номер, но я перехватил его руку.

— Стой. Мусора подождут.

— В смысле? — он уставился на меня. — Мы же договорились: берём с поличным и сдаём полиции.

— Сдадим, — я поморщился, потирая колено. — Но сначала допросим. У этого нехорошего человека наверняка крыша есть. И если мы его сейчас ментам сдадим, он выйдет через день и продолжит. А мы останемся с носом и с дырой в затылке от его дружков. Надо узнать, кто за ним стоит, где товар берёт, кому сдаёт. Тогда и мусорам будет что предъявить, а не просто «молодой человек гулял с пакетиком».

Косарев заколебался. Я видел, как в нём борются законопослушный директор школы и сын Лёхи Косого.

— Кеша, — тихо сказал Косарев, глядя в сторону. — Полгода назад. Тихий мальчик, учился в восьмом. Хорошист, рисовал хорошо. Нашли в подвале с передозом. Мать до сих пор в церковь ходит, свечки ставит. Я тогда клялся, что найду тех, кто ему эту дрянь продал. И ничего не сделал.

Он проглотил ком в горле и посмотрел на меня.

— Хорошо. Допросим. Но без крайностей, Вениамин Львович. Я не хочу, чтобы нас самих допрашивали, а потом посадили.

— Не посадят, — я с трудом поднялся на ноги, опираясь на ствол дерева. — Мы просто поговорим. По душам. А там пусть сам решает, что ему дороже — свобода или молчание. Тащи его.

Мы подняли Крота на ноги. Он уже не дёргался, только трясся и шмыгал носом. Я взял его за локоть, нащупал болевую точку у сгиба — старый приём, которому меня научил один знакомый самбист ещё в юности. Крот дёрнулся, попытался вырваться, и я чуть надавил. Парень выгнулся вперёд и застонал:

— Ууу, больно! Понял, всё понял, не надо!

— Вот и молодец, — похвалил я. — Шагай ровно, не дёргайся. Будет больно — скажешь, я ослаблю. А пока терпи.

Мы двинулись к школе. Я сильно хромал, опираясь на Крота, как на костыль. Косарев шёл с другой стороны, держа парня за вторую руку. Ночной город был тих и пуст, только редкие фонари отбрасывали жёлтые круги на асфальт.

У дверей школы я остановился.

— Охранника надо отвлечь. Нечего ему видеть лишнего. Михалыч там?

— Нет, — покачал головой Косарев. — Михалыча сменили в ночь. Сейчас Иван Петрович дежурит, пенсионер, глуховат, но любопытен.

— Стучись, скажи, что мимо шёл, увидел свет в кабинете географии или окно открыто. Пусть сходит проверит. А я пока этого заведу.

Косарев кивнул, подошёл к двери и нажал кнопку звонка. Через минуту за стеклом появился пожилой охранник в форменной куртке, щурясь, вгляделся в лицо директора и открыл.

— Сергей Алексеевич? Что-то случилось?

— Иван Петрович, я мимо проходил, смотрю — в кабинете географии окно вроде открыто. Сходите проверьте, пожалуйста. Я покараулю тут.

Охранник, ворча что-то про сквозняки и забывчивых учителей, взял фонарик и потопал вглубь школы. Как только его шаги стихли, я кивнул Косареву, и мы быстро заволокли Крота внутрь, протащили по коридору до тренерской и заперлись изнутри.

Косарев вернулся к входной двери как раз вовремя: Иван Петрович уже возвращался.

— Всё закрыто, Сергей Алексеевич. Показалось вам.

— Ну и хорошо, — улыбнулся директор. — Я тогда пройду к себе, поработаю немного с документами.

— Дело хозяйское, — охранник зевнул и ушёл в свою каморку.

Косарев запер входную дверь на засов и быстрым шагом направился в тренерскую.

В тренерской горела тусклая лампа под потолком. Крот сидел на стуле посреди комнаты, со связанными за спиной руками, и трясся, как осиновый лист. Я, прихрамывая, ходил вокруг него, разминая больное колено. Косарев встал у двери, скрестив руки на груди, и молча наблюдал.

Я остановился перед Кротом, достал из его кармана свёрток, развернул. Внутри был знакомый полиэтиленовый пакетик с белым порошком, на уголке — тот же логотип: три точки, расположенные треугольником.

— Значит так, Денис, по кличке Крот, — начал я тихо, но так, чтобы каждое слово отдавалось у него в мозгах. — Ты пацан молодой, жизнь у тебя впереди. А ты в дерьме по уши. И с каждой минутой тонешь всё глубже. Сейчас я задам тебе несколько вопросов, и от твоих ответов зависит, выйдешь ты отсюда на своих двоих или поедешь в обезьянник с полным набором статей. Ты меня понял?

Крот судорожно кивнул.

— Первое: кто тебя на это подписал? У кого товар берёшь? Имя, кличка, адрес, телефон.

Парень молчал, кусая губы.

— Второе: что значит эта метка? Три точки треугольником. Чья это сеть?

Крот опустил голову, плечи его затряслись.

— Третье: что ты знаешь о школе и о нас с Сергеем Алексеевичем? Тебе про нас говорили? Кто и что?

Парень всхлипнул.

— Я не могу… Они меня убьют. И маму… Она болеет, у неё сердце…

Я присел перед ним на корточки, заглянул в лицо.

— Слышь, Денис. У меня тоже мама болела. Я её в двенадцать лет похоронил. И знаешь, что я тебе скажу? Твоя мать, если узнает, чем ты занимаешься, не от сердца умрёт. От горя. Ты этого хочешь?

Крот замотал головой, по щекам потекли слёзы.

— Тогда рассказывай. Всё как есть. И я даю слово: матери твоей ничего не скажу, если ты завяжешь и будешь под моим присмотром. Менты тоже не узнают, если будешь сотрудничать. Ну?

Парень сломался.

«Бригадира» звали Шрам. Кличка из-за шрама через всю левую щёку — память о ножевой драке в молодости. Настоящего имени Крот не знал, только номер телефона и адрес гаража на окраине, где тот иногда принимал товар, который привозили откуда-то из области раз в две недели, распределяли по мелким закладчикам вроде Крота. Логотип «три точки» — знак качества, означал, что товар идёт от крупной сети «Вектор», которая держала весь юг области. Крот работал на них уже полгода, с тех пор как вылетел из ПТУ и не смог найти работу. Мать получала копеечную пенсию по инвалидности, лекарства стоили дорого, а тут — быстрые деньги.

— А про школу что говорили? — спросил я.

— Шрам знает, что вы… ну, что директор по парку шастает, закладчиков гоняет. Смеялся, говорил: «Пусть побегает, здоровее будет». А вчера, когда я ему сказал, что меня чуть не поймали, он разозлился. Сказал, что в понедельник приедет, «разберётся с физруком-выскочкой». Сказал, чтоб я сегодня всё равно шёл на точки, а он с вами сам побазарит.

Я переглянулся с Косаревым. Тот стоял бледный, но решительный.

— Значит, в понедельник, — медленно повторил я. — Ну-ну. Посмотрим, кто кого.

Крот поднял мокрые глаза.

— Вы не скажете маме? Она правда не переживёт. Я… я завяжу, честное слово. Только не надо полиции.

Я посмотрел на него долгим взглядом. Потом развязал ему руки.

— Завяжешь. Прямо сейчас. Телефон твой я забираю. Будешь приходить ко мне в школу каждый день после уроков. Как на отметку к ментам. Найдёшь нормальную работу, хоть дворником, хоть грузчиком. Я проверю. Оступишься хоть раз — сдам ментам с потрохами и матери всё расскажу. Понял?

Крот кивнул, вытирая нос рукавом.

— Всё, вали отсюда. Окно на первом этаже в туалете открыто, вылезешь и бегом домой. И запомни, Денис: я тебя нашёл один раз, найду и второй. А теперь — исчезни.

Парень вскочил, метнулся к двери, но Косарев преградил путь, молча открыл и проводил до туалета. Через минуту вернулся один.

— Ушёл.

Я сидел на стуле, вытянув больную ногу, и морщился. Колено распухло и ныло тупой, тянущей болью.

— Вам к врачу надо, Вениамин Львович, — сказал Косарев, глядя на меня с тревогой.

— Само пройдёт, — отмахнулся я. — Не в первый раз. В девяностые… В смысле на соревнованиях в универе меня и не так ломали. Один раз колено вылетело так, что два месяца на костылях скакал. А потом ничего, бегал.

Косарев сел на соседний стул, помолчал.

— Вы странный человек, Вениамин Львович. Я всё больше убеждаюсь, что вы не тот, кем кажетесь.

Я усмехнулся.