— Ладно, Марфа, проехали. Скажи лучше, ты музыку можешь включить? Ну, как радио?

— Да, конечно. Какой жанр или исполнителя вы предпочитаете?

Я задумался. Музыка в этом мире была для меня тёмным лесом. Я помнил только «Ласковый май», «Мираж» и Высоцкого. Но просить такое у этой железной бабы было стыдно.

— Включи что-нибудь… современное. Что сейчас слушают. Самое популярное. Чтоб я в теме был.

— Выполняю. Включаю трек, занимающий первую строчку в чарте стриминговых платформ на этой неделе.

Из динамиков ноутбука что-то бахнуло. Бах-бах-бах — ритмичный бит, от которого у меня чуть перепонки не лопнули. А потом влупил голос — молодой, наглый, с автотюном, от которого уши сворачивались в трубочку:

«…за деньги — да, за деньги — да, твоя любовь — вода, вода, вода…»

Я замер. Потом резко захлопнул крышку ноутбука. Музыка оборвалась. В комнате повисла звенящая тишина.

— Оххх, — выдохнул я. — Раньше за такое… А теперь это, значит, хит.

Я потряс головой, отгоняя наваждение. Нет, с музыкой я пока завязываю. Но мысль о том, что эта Марфа может включать кино, засела в голове.

Я снова открыл ноутбук. Экран засветился.

— Марфа! — позвал я.

— Слушаю, — мгновенно отозвалась она.

— А кино можешь включить? Ну, фильм. «Движение вверх». Знаешь такой?

— Да, конечно. Фильм «Движение вверх», 2017 год. Включаю?

— Давай, — я откинулся на спинку, приготовившись смотреть.

На экране появилась заставка, побежали титры. Я посмотрел на настенные часы. Половина девятого вечера. Через полтора часа встреча с Косаревым.

— Стоп! — крикнул я. — Марфа, отставить кино! Некогда.

— Воспроизведение остановлено, — бесстрастно сообщила Марфа.

Я вздохнул, закрыл крышку ноутбука и поднялся. Пора было собираться в парк. Но по дороге в прихожую я всё ещё слышал в голове этот дурацкий мотив: «да, да, да, вода-вода». И ругался про себя последними словами.

Вот и сейчас, сидя в кустах, я вдруг снова услышал этот трек. Нет, не в ушах — в памяти. Он вцепился в мозг, как клещ, и не отпускал. «Твоя любовь — вода, вода, вода…». Черт, да я напеваю его сам уже пять минут! Скрипнул зубами и тихо, но с чувством выругался в темноту:

— Твою мать, а! Привязалась же паскуда…

Карман завибрировал. Я вытащил телефон, прикрыл экран ладонью, чтобы свет не выдал, и нажал принять.

— Вениамин, — шёпот Косарева в динамике. — У вас всё нормально? Я слышал какой-то шум с вашей стороны. Ругался кто-то.

Я мысленно отчитал себя последними словами. Вот балбес, спалил позицию из-за дурацкой песни, хорошо, что Крот еще не появился.

— Нормально, Серёга, — прошептал я в ответ. — Это я так, сам с собой. Вспомнил кое-что.

— Что вспомнили?

Я помялся, но потом решил — почему бы и нет.

— Слышь, Серёга, а ты Марфу знаешь? Ну, эту… ассистентку…

— Конечно, знаю. А что?

— Она мне сегодня музыку включила. Современную. Ну, типа хит. А я там слова разобрал… «За деньги да», представляешь? Раньше за такое базар отвечать надо было, а теперь поют на всю страну.

В трубке повисла пауза. Потом Косарев издал странный звук — то ли кашель, то ли смешок.

— Вы серьёзно, Вениамин Львович?

— Серьёзней некуда. Я ей говорю: включи, говорю, что сейчас слушают. А она мне — вот, пожалуйста. Я чуть не оглох. А ещё она сказала, что Алла и Филя расстались, фуфло мне прогнала? Ты не в курсе?

— Какая Алла? Какой Филя? — голос Косарева стал растерянным.

— Ну, Марфа сказала. Я думал, ты знаешь, вы же тут все в теме.

Пауза. Потом из трубки донёсся уже не сдавленный смешок, а самый настоящий смех. Косарев ржал, стараясь делать это тихо, но я слышал, как он давится и фыркает.

— Вениамин Львович… — выдавил он сквозь смех. — Вы… вы не перестаёте меня удивлять. Алла и Филя… Они развелись вроде ещё в две тысячи пятом.

Косарев больше не мог сдерживаться и заржал почти в полный голос. Я почувствовал, как у меня запылали уши. Позор. Полный позор.

— Спасибо, Вениамин Львович. Вы не представляете, как вовремя. А то я тут сижу в кустах, нервничаю, а вы мне такой сюрприз. Прям разрядили обстановку. Вы большой психолог.

— На здоровье, — буркнул я. — Рад, что повеселил.

Косарев отсмеялся и вдруг спросил уже серьёзно, почти шёпотом:

— Вениамин Львович, можно вопрос? Почему я вас раньше таким не замечал? Вы же год у нас работаете. Были замкнутые, тихие, слова лишнего не скажете. Я знал, что выпиваете часто, жалел вас даже. А сейчас… разговариваете совсем по-другому. Я понимаю, вы много времени с дядей проводили, набрались от него всего этого. Но за прошлый год вы и пары предложений не произнесли. Что изменилось?

Я стиснул зубы. Вот так вопрос. В лоб. Что я мог ответить? Правду? «Понимаешь, Серёга, я вообще-то не Веня, а Серёга Крест, твой покойный батя был моим лучшим другом, а теперь я в теле этого алкаша пытаюсь разгрести твои проблемы». Нет, нельзя.

— Мммм, ага, — только и выдавил я.

Косарев, к счастью, не стал допытываться. Вместо этого он вдруг спросил:

— Вениамин Львович, а ваш дядя… он когда-нибудь жалел о том, что выбрал такую жизнь?

Я замер. В горле встал ком.

— Жалел, — сказал я наконец хрипло. — Каждый день жалел. Но сделанного не воротишь. Можно только искупить. Вот как сейчас.

— В смысле «сейчас»? — не понял Косарев.

Но я уже не слушал. Краем глаза я заметил движение у лиственницы. Тёмная фигура в толстовке вынырнула из-за деревьев и остановилась у корней. Крот.

— Отбой! — прошипел я в трубку и сбросил звонок.

Сердце застучало быстрее. Я напрягся, готовясь выскочить из кустов. Крот — щуплый, невысокий парень в той же самой одежде, что и вчера, — нервно озирался по сторонам. Луна как раз вышла из-за облаков, и я видел его довольно чётко. Он достал из кармана телефон, навёл на землю у корней и сделал несколько снимков со вспышкой. Я мысленно выругался: вот дурак, палит себя. Но, видимо, так требовал «бригадир» — фотоотчёт, чтобы «клиенты» могли потом найти.

Крот убрал телефон, присел на корточки и начал разгребать листья. Как только он вытащил небольшой свёрток из кармана, я выскочил из кустов

— Стоять, Крот! — рявкнул я, бросаясь к нему.

Парень вздрогнул, выпрямился и на долю секунды замер, как кролик перед удавом. А потом рванул в сторону, прямо на Косарева, который уже выходил из-за шиповника. Крот заметил его, затормозил, метнулся влево, к забору. Я бежал наперерез, хромая и матерясь про себя. Тело Вениамина опять подводило, но я закусил губу и прибавил ходу.

Крот был шустрым, но я знал, куда он побежит. К дыре в заборе, через которую ушёл вчера. Я срезал угол, перепрыгнул через поваленное дерево и, когда он поравнялся со мной, бросился в ноги. Подсечка — старая добрая подсечка, которую я сотни раз отрабатывал на тренировках. Нога Вениамина не послушалась до конца, вышло коряво, но сработало: Крот запнулся, взмахнул руками и рухнул лицом в листву.

Я навалился сверху, прижимая его к земле. Парень забился, пытаясь сбросить меня, но я вцепился мёртвой хваткой. Косарев подоспел через секунду, схватил Крота за руки и заломил их за спину.

— Пустите! — завизжал Крот. — Я ничего не делал! Я гулял! Отпустите, я буду кричать!

— Заткнись, фраер, — прохрипел я ему в ухо, всё ещё лёжа на нём сверху. — Сейчас разберёмся, что ты тут делал. Дёрнешься — руку сломаю. Понял?

Крот затих. Я держал его крепко, но парень, видимо, решил, что может вырваться. Он резко дёрнулся, выгнулся дугой и ударил меня ногой в бок, целясь, видимо, в почку, но попал в коленную чашечку.

Боль прострелила ногу до самого бедра. Я взвыл, но рук не разжал, наоборот — вцепился ещё крепче, вдавливая его в землю. Перед глазами поплыли красные круги, но я держал. Косарев, матерясь, навалился сверху и окончательно скрутил парня, зафиксировав руки ремнём от своих брюк.

Я скатился с Крота и сел на землю, держась за колено. Боль пульсировала, нога не гнулась. Вениаминово колено, и без того слабое, теперь, кажется, окончательно вышло из строя.