Что я умею лучше всего? Воевать. Но один в поле не воин — мне требовался сплоченный, отчаянный отряд. Самым верным решением сейчас виделось объехать лагеря для военнопленных и навербовать охотников из числа наших казаков. Сколотив хотя бы казачий полуэскадрон и натаскав его под свои нужды, я смог бы предоставить в распоряжение Ямадо таких головорезов, которые способны под покровом ночи проникнуть куда угодно, бесшумно вырезать врага и раствориться во тьме. Лихие степные казаки — это вам не сказочные японские «синоби» или кичливые ронины. Казак в деле куда страшнее. Злее. Сноровистее. И уж всяко опытнее в настоящей, кровавой сече.

Господина Ямадо я застал именно там, где и рассчитывал. В изящной беседке, отведенной ему на территории мастеровых корпусов Итиро. Старик с завидной пунктуальностью высиживал свои присутственные часы. Увидев меня, он неподдельно обрадовался, а уж когда я изложил ему суть своей пропозиции…

— Я сию же минуту распоряжусь насчет открытых листов! — он порывисто поднялся из-за стола, хищно и довольно ухмыляясь. — Гриневич-доно, я ни на йоту не жалею, что взял вас под свое покровительство. Смею надеяться, новая резиденция пришлась вам по вкусу более, нежели тот казенный флигель, где вы ютились доселе?

— Премного обязан вам за хлопоты и протекцию, — я вежливо, с достоинством склонил голову. — Меня всецело устраивает мое новое положение, и я искренне рад возможности послужить нашим общим интересам.

— Льстец, — беззлобно усмехнулся старик, прищурив и без того узкие глаза. — Я погляжу, к вам уже приставили жандарма… Полагаю, господа из Кемпейтай будут отнюдь не в восторге от того, что вы станете собирать под крышей своего имения вооруженных казаков. Однако я пущу в ход нужные связи в министерствах, дабы они закрыли на сие глаза. В конце концов, в наших политических кругах сыщутся влиятельные люди, коим ваше предложение придется весьма кстати.

Лицо японца неуловимо ожесточилось.

— К тому же, не мешало бы воздать должок за сожженный особняк. А месть — это блюдо, которое следует подавать изысканно. Мы не имеем права на столь грубое фиаско, коим опростоволосились наши политические оппоненты.

В итоге я незамедлительно получил на руки увесистый пакет депеш, адресованных начальникам лагерей для военнопленных. Я даже бровью не повел, когда господин Ямадо извлек из жилетного кармана печать с государственным вензелем Министерства иностранных дел и уверенно приложил ее к сургучу. То, что передо мной сидит отставной сановник весьма высокого полета, я понял уже давно.

Эти бумаги служили для меня надежным ключом от самых строгих изоляторов, где ныне содержались русские пленные. А учитывая, что маньчжурская кампания тянется уже без малого год, нашего брата по лагерям скопилось преизрядно. Другое дело, что мне требовались исключительно степные казаки-природники. С простой пехотой или армейскими охотниками-разведчиками я связываться не желал. Да и, по чести говоря, настоящие пластуны живыми врагу не давались, предпочитая плену пулю в лоб или смерть от собственной ручной бомбы.

Однако же визит к сановнику Ямадо был отнюдь не единственной целью моего вояжа в лагерь Итиро. Оставив беседку старика, я направил стопы к своему прежнему обиталищу. Мой старый домик стоял покинутым; охраны поблизости не наблюдалось, а на дверях вместо пудового амбарного замка висела простая деревянная задвижка, которую я без малейшего труда откинул в сторону.

Внутри гуляло гулкое эхо. Книжный шкап и железная походная койка уже благополучно перекочевали в мою новую резиденцию. Осталась разве что сиротливая кухонная утварь да фаянсовая посуда, до коей мне не было решительно никакого дела. Не теряя времени, я прошел прямиком в спальню, опустился на колени и принялся придирчиво осматривать половицы в том месте, где прежде стояло мое ложе. На первый взгляд доски казались нетронутыми. Подцепив край нужной плахи, я с замиранием сердца сунул руку в темное нутро потайного схрона…

Да только тайник оказался пуст! Миниатюрный фотографический аппарат, пузырек с особыми чернилами и стопка бумаг бесследно исчезли. Меня в ту же секунду прошиб холодный пот.

Одно дело, если половицы случайно сковырнули грузчики, переносившие мою скудную мебель. И даже если эту находку сделал сам старина Итиро — еще полбеды. Хуже всего, если этот арсенал попал в цепкие лапы контрразведки. В камере, благо, не оставалось заправленной кассеты с фотопленкой, однако само наличие у пленного иностранца подобной «шпионской игрушки» породило бы бездну крайне неприятных вопросов, отвечать на которые в застенках Кемпейтай мне совершенно не улыбалось.

Вернув плаху на место и тщательно затерев малейшие следы своего пребывания, я вышел вон и водворил деревянную задвижку обратно на дверь. Мой тайный визит прошел незамеченным — по крайней мере, ни единой живой души поблизости не наблюдалось. Предаваться панике и терзать себя домыслами я не стал. Как говаривали у нас в полку, сие есть забота завтрашнего дня. Что ж, будущий я, принимай «подарок» от меня нынешнего. Заварил я кашу знатно, но ничего — как-нибудь да выкрутимся, не впервой.

А покуда суд да дело, следовало заняться инспекцией лагерей. Признаться, мой приказ изрядно ошарашил приставленного шофера — сержанта по имени Кэндзи. Жандарм пребывал в полной уверенности, что повезет иностранного специалиста в Главное артиллерийское управление, а тут вдруг такой пассаж — вояж по острогам для военнопленных.

Впрочем, этот Кэндзи оказался прелюбопытным субъектом. На нем безукоризненно, волосок к волоску, сидел суконный мундир защитного цвета, а фуражка с красным околышем была по-уставному надвинута чуть ниже бровей, скрывая колючий взгляд. В разительном контрасте с хромым крестьянином Итиро, сержант отличался подчеркнутой, сугубо жандармской щеголеватостью. Его руки выдавали человека, привыкшего сжимать рифленую рукоять табельного револьвера, но уж никак не гаечный ключ.

Сия хищная натура в полной мере отражалась и в его манере управления моторным экипажем — агрессивной, порывистой, но холодно-расчетливой. Стоило тракту освободиться, как он выжимал из мотора все соки, мчась на грани дозволенного. Он обходил скрипучие крестьянские подводы в последнее мгновение, проскальзывая между телегами в игольное ушко с той дьявольской ловкостью, с какой дуэлянт наносит выпад. Рисковый, черт возьми, малый, но нем как рыба.

Если же копнуть суть его назначения, то выходила прескверная картина. Сей молодчик числился унтер-офицером Особого делопроизводства Кемпейтай, прикомандированным ко мне под благовидным предлогом личной охраны. На бумаге он — мой шофер и телохранитель, на деле же — неусыпный соглядатай. О каждом моем шаге этот молчаливый цербер исправно строчил донесения по начальству, а маршруты моих вояжей скрупулезно заносил в путевой лист. Официально — дабы отчитаться перед интендантами за сожженный бензин. Фактически — чтобы наглухо затянуть удавку контроля на моей шее.

К счастью, служебный устав Кэндзи не обязывал его неотступно следовать за мной по пятам. Он доставлял меня до места и оставался при машине, пока я вершил свои дела. С другой стороны, сама его фигура, видная издалека, открывала передо мной любые двери: мы миновали караульные посты без досмотров и лишних расспросов. Даже за ворота лагерей нас впускали беспрепятственно.

Внутри лагеря для военнопленных бразды правления переходили ко мне. Несмотря на простое рабочее платье, я смело входил в кабинет начальника, представлялся и предъявлял депешу за печатью господина Ямадо. После чего направлялся к плацу, где для меня, по особому распоряжению, выводили и выстраивали в шеренгу пленных казаков.

Ощущал я себя точно рекрутер, нагрянувший в лазарет. Большая часть людей была изнурена голодом, иными калеками или тяжко ранена. Целых, крепких бойцов оставались единицы. В первых двух лагерях удача мне изменила: в одном сплошь безнадежные инвалиды, во втором — желторотые юнцы, взятые в плен в первом же кавалерийском налете. Но в третьем… не зря в народе говорят: Бог троицу любит.