Я чувствовал себя точно мальчишка, задающий вопросы строгому наставнику, хотя Догане был мне едва ли ровесником. Инженер, однако, входил в раж, не замечая моего смущения.
— Гильзы от «Гочкисов» — это пустяки, они экстрагируются штатно и сыплются прямо на грунт через специальные отверстия в спонсонах. С пулеметами так же, как у французов, русских или британцев: всё уходит наружу. Но крупный калибр — дело иное. Казенная часть «Армстронга» находится в самом чреве машины, а не в спонсоне. Тут приходится работать руками. На «Черепахах», если присмотреться, в днище предусмотрен наклонный лючок под углом в тридцать градусов, как раз под казенником… — он осекся, задумчиво глядя в окно, где рабочие суетились вокруг остова, — Но это лишь для унитарных снарядов.
Я слушал его, запоминая каждую мелочь. Проблемы с удалением гильз, лючки в днище, компоновка внутри корпуса — всё это были ниточки, за которые можно дернуть, чтобы в один прекрасный день японское «чудо-оружие» захлебнулось собственными отходами стрельбы в самый неподходящий момент боя.
Он умолк, не досказав, — очевидно, уповал на мою сметливость. Впрочем, я и без того всё уразумел. Сии орудия уже не могли почитаться легкими полевыми пушками; зачастую в береговых батареях их снаряжали не гильзами с порохом, а матерчатыми картузами, что дозволяло артиллеристам достигать весьма скорого темпа стрельбы.
Весь сложный процесс сей выглядел примерно так. При выстреле орудие совершало откат, затвор отворялся, выбрасывая стреляную гильзу, ежели таковая имелась, либо же готовился к приему нового картуза. Заряжающий, вооружившись банником — длинным древком с густой щеткою на конце, — проворно очищал камору от ядовитых остатков пороховых газов и несгоревших частиц предыдущего заряда. Сия предосторожность была жизненно важна, дабы новый картуз не воспламенился преждевременно от тлеющих крупиц пороха.
Когда же пушка была готова к новому грому, подающий укладывал снаряд на лоток и направлял его в казенную часть. В этот миг заряжающий, обратив банник тупым концом, быстрым, отработанным движением загонял снаряд глубоко в камору, до тех пор, пока ведущий поясок не врезался в нарезы ствола. Следом подающий вкладывал картуз или, при раздельном заряжании, гильзу, до самого упора. Затем заряжающий, упершись в рычаг, затворял поршневой затвор, так чтобы выступы его надежно вошли в пазы казенника. После сего следовал выстрел: при использовании картуза воспламенение производилось запальной трубкой, а при гильзовом заряжании — механическим бойком, ударявшим по капсюлю.
Откуда мне ведомы сии премудрости? Всё просто: я всегда имел охоту к учению. Во время Англо-бурской войны довелось мне поработать заряжающим при одном из «Длинных Томов» — орудий, что были древним прообразом систем Канэ, схожих с ними по весовой категории. Можно сказать, «Том» приходился нынешним пушкам старшим братом. В Оранжевой Республике их использовали как полевые орудия, водружая на исполинские деревянные лафеты, кои достигали размеров в пять на пять аршин, дабы при отдаче «Том» не опрокинулся вместе с расчетом. Вот где мои физические силы пришлись весьма кстати: ведь один лишь снаряд весил два пуда с четвертью, да и пороховой картуз тянул почти на пуд.
Война — учительница суровая, однако ж лучшей наставницы не сыскать. И если дорога тебе жизнь, учиться надобно не покладая рук. Война не проводит ни зачетов, ни экзаменов, где можно было бы схитрить; она сразу бросает в пекло действительной практики. Здесь не сыскать надсмотрщика, который станет за спиной, бдительно следя за соблюдением правил безопасности или буквоедским следованием инструкциям. Ибо учитель по призванию обязан вразумлять, преподавать материал и вести ученика стезею постепенного познания.
Война же — это не учитель, а дрессировщик. Ей глубоко безразлично, в каком состоянии ты пребываешь, лишь бы выполнял долг. Она станет мучить тебя до изнеможения бесконечным повторением одного и того же действия, покуда оно не войдет в плоть и кровь. Война не тратит времени на чтение методичек. Нет, она даже не злая мать или мачеха, как ее порой называют. Война — злой отец, который вышвыривает нерадивого сына посреди разъяренной пучины. Желаешь уцелеть — научишься плавать. Научишься плавать — доберешься до суши. Захочешь насытиться — изыщешь способ добыть пропитание на пустынном берегу; захочешь тепла — смекнешь, как разжечь костер. Всякой науке обучаешься сам. И великое счастье, ежели на твоем пути встретятся такие же выброшенные судьбой «сыновья», что уже прошли сей тернистый путь и готовы поделиться горьким опытом.
Посему я жадно впитываю всё, до последней капли, даже то, что поначалу кажется совершенно излишним. Касается ли сие бытовых мелочей или тонкостей тактики — не имеет значения. Я не желаю ограничиваться своей штатной должностью. Ныне ты простой стрелок, завтра — приставлен к орудию, а послезавтра — сам себе разведчик и лекарь. Тот, кто ждет, пока его наставят согласно высочайшим инструкциям, — уже проиграл. Я обязан разуметь не только свою задачу, но и дело того товарища, который может выбыть из строя в любую минуту. На войне не бывает знаний лишних — бывают лишь те, кои ты не успел усвоить прежде, чем грянул гром.
Даже нынче, с появлением сих стальных исполинов — шагоходов, — я, лишь разговорившись с инженером, выявил новое уязвимое место в их нутре. Необходимо разыскать тот самый смотровой лючок и самолично его осмотреть, чтобы навсегда впечатать в память его расположение. Пускай из орудия туда попасть мудрено, ибо находится он на высоте четырех метров, однако направленный подрыв сулит верный успех. А еще надежнее — устроить саперную засаду там, где шагоход неминуемо станет прокладывать свой путь, к примеру, на просеке, идущей через лесную чащу.
— Догане-сан, не будете ли вы столь любезны просветить меня касательно тактико-технических данных снарядов к сей пушке Гочкиса? — поинтересовался я, усаживаясь за стол. Не церемонясь, я придвинул к себе чистый лист бумаги и карандаш.
— Хм? Уж не посетила ли вас какая здравая мысль, Гриневич-доно? — японца немало удивил столь резкий переход от обсуждения выброса гильз к снарядам вспомогательного орудия. Впрочем, инженер не смутился: он извлек из ящика стола небольшую записную книжку и принялся ее листать. — Какой именно снаряд вас интересует? Фугасный, шрапнельный или же сплошная стальная болванка?
— Болванка, — отрезал я и поспешно набросал карандашом схему вертикальной трубы, в коей помещался снаряд. — Мне потребны масса снаряда, вес порохового заряда и начальная скорость полета… Позволительно и в метрической мере, коли вам так сподручнее.
— Полтора килограмма, триста пятьдесят грамм пороха, скорость семьсот метров в секунду, — невозмутимо отчеканил инженер, не отрывая взгляда от записей. — Признаться, не совсем разумею, для какой нужды вам сии сведения…
Он с любопытством заглянул мне через плечо, разглядывая чертеж. Я же тем временем проводил нехитрые вычисления. Коль скоро пороховой заряд способен придать снаряду весом в полтора килограмма скорость в семьсот метров в секунду при длине ствола около двух метров, можно составить примерное суждение. Ежели мы вкопаем в землю трубу того же калибра, что и снаряд, то получим импровизированное мортирное орудие, скрытое в почве вертикально, — как раз для поражения брюха шагохода. Броня там, по моим расчетам, не превышает двух десятков миллиметров, а значит, нет нужды разгонять болванку до предельной скорости. По моему разумению, вполне достанет трехсот метров в секунду. Стало быть, ствол можно укоротить вдвое, до одного метра. Однако тут встает другой вопрос: как произвести выстрел? Требуется верный способ воспламенения. Либо капсюль с наколом, либо запальная трубка, но оба варианта приковывают сапера к месту, подвергая его смертельной опасности. Бикфордов шнур также не годится: шагоходы, вроде той же «Черепахи», двигаются слишком стремительно — шнур попросту не успеет догореть до порохового заряда.
— Занятно, — протянул Догане, приподняв бровь. — Вы помышляете поразить «Черепаху» в днище?
