— Сударыня, время не ждёт, — отрезал он, вложив в эти слова всю вежливость, скрывавшую холодный приказ.

Мы обменялись прощальными взглядами, после чего Мария ускользнула прочь, а я, стараясь скрыть смятение, направился к умывальнику.

Настроение моё упало до крайности, стало паршиво, словно меня поманили сладостным плодом, лишь чтобы тут же отнять его. Толком поговорить мы не успели, передать весточку Щербаку — тоже. Впрочем, размыслив, я понял, что оно и к лучшему: её багаж наверняка будут выворачивать наизнанку при досмотре, так что передавать с нею что-либо было чистым безумием. У меня завелись иные каналы, куда надёжнее и безопаснее. Что ж, для виду я продолжу свою переписку, не прерывая этой тонкой нити, но теперь — с гораздо большей осмотрительностью.

Я едва успел умыться и облачиться в мундир, вернувшись в свой номер, как за мною явились. На пороге возникла пара жандармов Кемпейтай, а в сопровождении их — Курасава. Появления последнего я, признаться, совсем не ожидал. Впрочем, видимо, он принадлежал к той касте псов, что охраняют покой самых высокопоставленных персон. Должно быть, полковник сыскной части при правительстве — не иначе. Уверен, путь его был тернист: вышел из армейских низов, командовал разведывательным отрядом в глубоком тылу, а после, зарекомендовав себя мастером по части сыска и кровавых расправ, был прибран к рукам особым отделом охранки. Готов был биться об заклад на червонец, что именно такова была его жизненная стезя.

— Доброе утро, Гриневич-доно, — вежливо улыбнулся Курасава, отвесив скупой, как полагается человеку его чина, поклон. — Позволите присесть и побеседовать с вами?

— Вы меня задерживаете? — я не сдержал искреннего удивления и широким жестом указал на стол.

— А разве есть повод? — жандарм хитро прищурился и коротко хохотнул. — Полноте, не тревожьтесь — я всего лишь шучу. Ваши сношения с французами ни лично меня, ни моё начальство не занимают ни в малейшей степени. Иной отдел, возможно, и уцепился бы за вас, но получено высочайшее повеление — вас не трогать.

Двое его подручных остались дожидаться за дверью, а мы с Курасавой уселись за стол.

— В конечном счёте, что вы можете поведать французам? — продолжал рассуждать жандарм, не спеша отворяя портфель и извлекая из него исписанные листы. — Вы не инженер, технических тайн не разумеете, к секретным депешам доступа не имеете. Всё, что вам ведомо, французы и сами узреют на наших военных выставках да демонстрациях. Ну, разве что, расскажете о манере ведения боя, однако сильно сомневаюсь, что их светлые умы сами не промышляют подобными изысканиями.

Он положил бумаги на стол, глядя на меня тяжёлым, цепким взглядом.

— Гриневич-доно, даже если бы вы возжелали разыграть роль французского шпиона — в чём я, положа руку на сердце, сильно сомневаюсь, — у вас попросту недостало бы надлежащих навыков. Я вижу в вас превосходного рубаку, в чьей голове живёт тактическое мышление, но никак не коварный замысел. Всякие хитрости, шифровки да криптограммы — это не вашего ума дело. Ваша стезя — во главе казачьей сотни налететь на вражьи укрепления, да захватить укреплённую ферму. Ведь именно сим вы отличились в составе сто семьдесят первого Кобринского полка, будучи командиром пластунов при шагающей дружине поручика Щербака? Того самого поручика, чьей сестрой вы вчера имели честь любезничать в ресторане и с которой, как нам известно, состоите в переписке самого что ни на есть нежного, любовного толка…

Курасава выдержал театральную паузу. Медленно, с педантичностью старого архивариуса, он разложил на столе ворох донесений и рапортов, после чего снова уставился на меня с ледяной, почти хищной усмешкой.

— Ваша любезная барышня куда более занимала бы умы моих коллег из иного ведомства, нежели вы сами, Гриневич-доно. Но, как я уже имел случай заметить, плести сети интриг — это ремесло не вашего покроя. А посему, дабы опередить тех, кто непременно нагрянет к вам с допросами, предлагаю вам весьма занятную подработку, — он подался вперёд, и в его глазах блеснул стальной огонь. — Мне сказывали, что с вами надобно обходиться лишь прямо, ибо витиеватые намёки для вас суть пустой звук.

— На удивление, доложили вам истинно верное определение, — я усмехнулся, не сводя с него глаз. — Сказать по совести, господин Курасава, я до сей поры в толк не возьму, какого чёрта армейская жандармерия суёт нос в охрану политических особ?

— Позвольте внести ясность, — Курасава вежливо улыбнулся, точно учитель, поправляющий нерадивого ученика. — Кэмпэйтай, будучи военной жандармерией, блюдёт прежде всего интересы армии. Охрана государственных мужей — удел гражданской полиции столичного округа, именуемой Кэйси-тё. В вопросах же политического сыска верховодит Особая высшая полиция — Токко. Мой спутник, что был при мне на приёме, как раз из их числа.

— И в каком же вы чине? — я позволил себе дерзкую усмешку. — Весьма сомневаюсь, что простой офицер сподобился бы чести присутствовать на таком рауте, не говоря уже о том, чтобы самолично курировать доставку пулемёта и десятка винтовок.

— Рикугун кэмпэйтай тайса, — мой собеседник, казалось, даже внутренне расцвёл, произнося этот титул. — Ежели на ваш лад — полковник. Я ведь уже упоминал, что вышел из пехотных низов?

— Занятно, — я лишь тяжко вздохнул, чувствуя, как от всей этой чехарды начинает пухнуть голова. — Целого полковника отрядили на вербовку простого вахмистра.

Меня словно разрывали на части: с одной стороны — интересы «союзников»-французов, с другой — родное Управление, а теперь ещё и этот Курасава свалился как снег на голову. И всё же, интуиция подсказывала мне: не в шпионаже его интерес. Он был просолён порохом, как и я сам, — человек дела, предпочитающий свинцовый аргумент любому закулисному нашептыванию. В его присутствии веяло казармой и холодным металлом, а не пыльными папками тайных архивов. Что же он задумал?

— Ну, не то чтобы вербовать, — полковник хитро прищурился, словно лис, почуявший добычу. — Скорее, хочу предложить вам организовать охрану при ряде мероприятий, кои устраивают весьма высокопоставленные господа. Видите ли, друг мой, после столь яркого представления на банкете, вы сделались притчей во языцех в кругах, где ценят не только организацию караула, но и способность достойно отразить лихой накат врага. Разумеется, не без помощи тех самых «труб», что предоставил господин Итиро. На его товар нынче ажиотаж — спрос на него вырос не только среди интендантов, но и в частном секторе. Ряд политиков и воротил, кои пекутся о своей драгоценной шкуре, слёзно просили наш отдел подсобить в организации обороны их усадеб.

— Проще говоря, господа с тугими кошельками вознамерились превратить свои особняки в укреплённые районы? — я не удержался от усмешки. — Вот ведь потеха! Шанс того, что бунтовщики снова овладеют шагоходами да притащат артиллерию, ничтожен, а эти господа готовы целые состояния выкладывать, лишь бы быть готовыми к бою с механизированным зверем. Глупость, право, несусветная. Никто же не защищает торговую телегу полевой пушкой. У нас на Руси говорят: палить из пушки по воробьям.

— А у нас, самураев, есть пословица: даже если меч понадобится раз в жизни, носи его всегда, — парировал Курасава. — Они окапываются, это верно, но опыта современной войны, где сталь гнётся под натиском машин, у них недостаёт. Мало кто из строевых офицеров доводил дело до схватки с шагоходами, а уж тем более — умеет им противостоять. Оттого мой отдел и желает привлечь вас как специалиста. Разумеется, на условиях, весьма выгодных и для вас, и для господина Итиро. Он, к слову, уже дал добро и даже любезно предоставил нам оптовую скидку на закупку противошагоходных орудий.

Я ничуть не удивился. Этот прохвост Итиро, с душою одесского купца, не упустил случая сбыть с рук свои старые наработки под видом свежей оптовой партии. Все те «трубы», что я некогда забраковал на полигоне как капризные и неточные, теперь отправлялись ничего не подозревающим нуворишам. Нет, прицелиться и поразить цель они могли, вот только не на четыре сотни шагов, как то удавалось мне, а хорошо, если на две, да и то — коли стрелок обладает глазомером орла. Итиро же, без сомнения, будет валить все огрехи на «криворукость» расчётов, указывая на мой личный пример. Ведь я-то поразил машину на шести сотнях шагов! Не удивлюсь, если Итиро уже расписывает этот выстрел как попадание с целой версты, а десяток свидетелей, одурманенных его красноречием, только подтвердят сей вымысел. Дистанцию-то шагами никто не мерил, а оптический обман в пылу боя — дело житейское.