А меня все подмывало спросить другое.

На чьей ты теперь стороне, Остап? С кем будешь, если завтра случится бой с русской армией? Там ведь и казаков будет немало. Или решишь просто постоять в сторонке?

Мы зашли в кунацкую и наконец остались одни, без посторонних глаз и ушей. Я решился задать Остапу вопрос, который вертелся в голове.

— Скажи прямо, Остап, — начал я, не давая себе времени передумать. — Если завтра здесь начнется бой с русской армией, с кем ты будешь?

Ворон посмотрел на меня тяжелым взглядом. Без прежней улыбки. Будто ждал этого, но все равно был вопросу не рад. Медленно втянул носом воздух, хотел было ответить, но в этот миг дверь кунацкой отворилась.

Вошли трое мужчин с подносами. За ними показался Казбек. Один нес лепешки, второй глиняные миски с горячим мясом, от которого сразу потянуло жиром, дымком и специями. Третий поставил на низкий стол кувшин с вином и чашки.

Что они из нашего разговора успели услышать, понять было невозможно. Но Остап на миг сузил глаза, и стало ясно, что он подумал о том же.

Казбек сел у стены. Не торопясь, будто просто пришел поглядеть, как гостя встречают. Только взгляд у него был уж больно внимательный.

Ворон расправил плечи и заговорил первым:

— Ты спросил, с кем я буду, Гриша. Так я отвечу. Коли сюда придут людей с земли родной гнать, дома жечь, велеть могилы дедовы бросить, тогда я буду с абадзехами.

Голос его стал громче обычного. Говорил он напоказ, словно речь агитационную толкал. Я слушал, не перебивая. Чтоб не влезть случайно в спор, просто взял лепешку, отломил кусок и сунул в рот.

— Горцы на эту землю не вчера пришли, — продолжил Остап. — Тут их отцы жили, деды, прадеды. И вдруг кто-то решает, мол земля теперь не ваша. Идите туда, куда велено. А кто не пойдет, с теми разговор короткий.

Он зло усмехнулся.

— Знакомая песня, Гриша. Больно знакомая.

Казбек, слушая пылкую речь Остапа, кивнул с явным удовольствием.

Я молчал, слушал и смотрел на Ворона. Вроде бы говорил он правду. Во всяком случае, сам в эту правду верил. Но слишком уж складно, слишком напористо выходило.

— С моими азовцами ведь то же самое затеяли, — продолжил Остап. — Народ служил, кровь проливал, побережье стерег, курени ставил, землю обихаживал. А теперь что? Поднимайтесь, казаки, идите на Кавказ. Станете жить там, где начальство укажет. А кто не хочет, того спрашивать не станут. По какому праву? Да кто им дал такое право?

Он ударил кулаком по столешнице. Чашка с вином тихо подпрыгнула.

— Против воли людей так делать нельзя! Ни с казаком, ни с горцем. Земля ведь - это не просто грязь под сапогами. Там могилы, сады, дома, память. Выдерни человека с корнем, и он уже не пойми кто выходит. Перекати-поле. Куда ветер подует, туда и катись.

Один из молодых горцев, стоявший у двери, что-то тихо спросил по-своему. Похоже, что-то понимал, слушая русскую речь, а что-то не совсем понял. Вот Казбек и перевел, коротко объяснив молодому.

По лицам было видно, что речь Ворона пришлась им по душе. А я так и не понял, чего в нем сейчас больше, игры на публику или настоящей веры в то, что говорит.

Спорить с ним при всех было глупо. Стоило мне начать переубеждать Ворона, и мой статус в этом ауле мог перемениться очень быстро. Если удастся остаться с ним наедине, тогда и поговорим без соглядатаев.

Казбек налил вина в чашку и подал Остапу.

— Хорошо говоришь, Ворон, — похвалил он речь азовца.

— Как есть, так и говорю, дядя Казбек, — ответил Остап и принял чашку.

Как есть, ага. Весь он такой простой и открытый, аж слезу пустить хочется.

Мне тоже налили, и я слегка пригубил. Вино оказалось терпким, кисловатым, легким. Похоже, водой разбавили.

Разговор сам собой перешел в мирное русло.

— Брат еще не дал тебе ответ? — спросил Казбек у Остапа.

— Пока нет, — вздохнул Ворон. — Сказал, думать будет, вопрос-то непростой.

— Так положено, Остап. Такое быстро не решается.

— А я разве тороплю? — возмутился Остап.

Казбек посмотрел на него так, что в кунацкой кто-то из горцев тихо прыснул.

— Ты? — переспросил Казбек. — Нет, конечно, ты у нас человек спокойный и терпеливый.

После его перевода засмеялись уже все. Даже я не удержался, на что Остап махнул рукой.

— Смейтесь, смейтесь, — буркнул он и поставил чашку на стол.

— А если брат станет просить принять нашу веру? — спросил Казбек. — Как тогда? Готов ли ты будешь это сделать, чтобы в наш род войти?

Остап задумался.

— Тогда сперва я с Бажецук поговорю. Потом со стариками. Потом с Богом. А уж после стану ответ держать. Я за любимой женщиной хоть в огонь пойду, но душой торговать не привык.

Казбек выслушал внимательно и медленно кивнул.

Я отломил еще кусок лепешки и принялся за мясо. Баранина была жирная, горячая, с чесноком и зеленью. После дороги лучше и не придумаешь.

За столом заговорили спокойнее, будто никакая война не маячила на носу. Кто-то принялся расспрашивать Остапа, как у азовцев свадьбы играют. Ворон рассказал про сватов, песни и про то, как иной раз жениха родня невесты осматривает, будто коня на ярмарке. Горцы смеялись, сравнивали со своими обычаями.

Я слушал краем уха, а сам думал, где сейчас Бажецук. Забрала ли она вороньи шашки? И как все это может дальше развернуться?

Наши войска ведь точно не оставят без ответа ту преступную выходку с разъездом Гаврилы.

Спросить у Остапа хотелось многое. Особенно про шашки, но не при Казбеке же это делать. Придется ждать подходящего момента.

Казбек вдруг повернулся ко мне. До того он больше слушал Остапа, изредка переводил его речь своим. Теперь смотрел прямо, внимательно, будто давно хотел меня спросить и только время выбирал.

— Азамат про тебя хорошо говорил, Григорий, — сказал он. — За неделю до смерти говорил.

Я едва не подавился лепешкой. Вот уж на эту тему мне сейчас меньше всего хотелось говорить.

Я посмотрел на Казбека и ничего по его лицу не понял. То ли он просто вспоминал погибшего родича. То ли не знал, как мы с Азаматом разошлись в Ставрополе, и теперь проверял меня.

— Добрые слова слышать приятно, — осторожно ответил я. — Только знакомы мы с ним были мало. Всего пару раз встретиться успели.

Казбек молчал. Остап тоже притих. Еще минуту назад улыбался, а теперь будто разом ссутулился. Пальцы его крепко обхватили чашку, но пить он не стал.

— В других обстоятельствах, может, и подружились бы, — продолжил я, чувствуя напряжение. — А тогда у меня голова другим была занята. Амурными делами, если уж по правде. Барышня одна из головы никак не шла. Вот и на Азамата я, может, тогда внимания должного не обратил.

Казбек чуть прищурился.

— Он говорил, ты человек прямой. С сердцем горячим и холодной головой.

Вот тут он, пожалуй, перебрал. С головой у меня в последние месяцы всякое бывало.

— Не знаю, отчего он так решил, — сказал я. — Но сам Азамат был настоящий храбрец. И за своего человека пошел до конца.

Остап дернул подбородком и опустил голову. Улыбка вовсе покинула его лицо. Я понял, что не туда завернул.

Азамат погиб, вытаскивая его. Тут хоть какие слова подбирай, а косвенно вина все равно будет лежать на Остапе. За нее он сейчас себя и терзал.

Мы с Остапом эту тему раньше не обсуждали. Я даже не знал, известно ли ему, чем закончился мой разговор с Азаматом в Ставрополе. Или он не в курсе, что я тогда отказал горцу и мы поссорились.

— Да, — глухо сказал Остап. — Храбрец был.

В кунацкой на миг стало совсем тихо. Я поставил чашку на стол.

— Жаль мне его, — сказал я. — По-настоящему жаль.

Казбек медленно кивнул. Черт его знает, что именно он хотел услышать. Может, этого и хватило. А может, я только хуже сделал.

Остап шумно выдохнул, потер ладонью лицо и вдруг усмехнулся. Видать, решил сам перевести разговор.