— Хороший место, — сказал он. — Внизу тепло, вода, лес, дичь. До моего кунака скоро уже.

Дальше и правда пошло легче. Тропа нырнула в буковый лес, с подлеском из орешника и кизила. Воздух пах грибами, листвой и смолой. Лошади взбодрились, стали тянуться к траве. Мы снова сели в седла, и после двух суток пешей ходьбы по камням это было почти счастьем.

Холод перевала остался позади. Здесь, на южном склоне, было теплее градусов на десять, а то и больше. Я расстегнул бешмет, подставил лицо ветру и почувствовал, как напряжение последних суток понемногу отпускает.

И у остальных настроение сразу переменилось. Данила с Семеном о чем-то переговаривались вполголоса и даже посмеивались. Ленька распрямился в седле, порозовел. Остап что-то мурлыкал под нос. Туров ехал молча, но уголки губ у него время от времени шевелились.

Даже кони пошли бодрее, чуя воду и зелень.

Я выпустил Хана. Сапсан взмыл над деревьями, расправил крылья и ушел резвиться в небе. По тому, как резко он набрал высоту, было видно: засиделся в коконе.

— Заур, — окликнул я проводника. — До аула твоего кунака еще далеко?

Он прикинул, глянув на солнце сквозь кроны.

— Если так идем, завтра к обеду будем. Или раньше, если тропа хороший.

Я кивнул. Завтра к обеду — это хорошо. Значит, сегодня заночуем в лесу, а утром выйдем к аулу.

Горы за спиной уже закрыли облака. Перевал исчез, словно его и не было.

Через полчаса, когда тропа вильнула влево и вывела нас на открытый пригорок, я увидел внизу дымки. Серые, тонкие, едва заметные на фоне леса. Но их было несколько, и поднимались они из одного места.

Аул.

Небольшой, дворов на двадцать, может, чуть больше. Сакли лепились к склону, вокруг тянулись плетни. В ручье блестела вода. На поляне рядом паслись лошади и какая-то мелкая скотина, вроде баранов.

— Заур, — окликнул я. — Это аул твоего кунака?

Заур глянул вниз и покачал головой.

— Нет. Это кемиргой. Их аул. Кунак далеко, — он вытянул руку куда-то вправо. — Вооон там. За тем лесом, за речкой. Далеко еще.

Я посмотрел в указанную сторону, но разглядел только зеленое море лесов и холмов. Ладно, ему видней.

Хан кружил где-то надо мной. Я было подумал послать его на разведку, но решил не трогать. Пусть пока сам походит кругами, порезвится. До привала дойдем, тогда и посмотрим.

Кемиргоевцы. Я порылся в памяти и почти ничего не выудил. Название это слышал, конечно. Знал, что их еще именуют темиргоевцами, и путаница эта меня слегка озадачивала.

— Заур, — спросил я больше для того, чтобы скоротать дорогу, — а почему их по-разному зовут? Кемиргоевцы, темиргоевцы — то одно, то другое.

Заур чуть придержал коня, чтобы я лучше слышал.

— Первопредок, — сказал он, подбирая слова. — Его звать можно Темрюк. Или Кемиргоко. Разный имя, один человек. Потому и разница. Кто как привык, так и зовет.

Пока я это обдумывал, Заур вдруг негромко запел.

Песня была на его языке, незнакомая и печальная. Голос у Заура оказался неожиданно чистый, с какой-то глубокой хрипотцой.

Ребята молчали. Я тоже не стал мешать. Ни слова не понял, но что-то в этой песне цепляло.

Когда он допел, некоторое время никто не произнес ни слова. Только стучали копыта по мягкой земле да где-то в стороне защебетала птица.

— Красивая песня, — сказал Данила.

Заур обернулся.

— Старая. Про война. Хотите расскажу?

— Расскажи, — кивнул я.

Он помолчал, собираясь с мыслями, потом заговорил, путая окончания и медленно подыскивая русские слова. Переводить и объяснять ему пришлось долго, но суть мы поняли.

Песня была о том, как давно, еще до русских, князья большой Кабарды захотели поставить своего человека княжить над бесленеевцами. А у тех еще оставался свой наследник, малолетний потомок Беслана. Бесленеевцы отказались подчиняться и стали собирать войско. Но сил у них было мало, и тогда они позвали на помощь все закубанские черкесские племена и даже крымского хана.

Две стороны сошлись у места, которое Заур назвал Кыз-Буруном, в Баксанском ущелье. Кабардинцы укрепились за опрокинутыми арбами, загородили ими позицию, как стеной. Но кемиргоевцы ударили, разбросали арбы и ворвались внутрь. Победа осталась за ними и их союзниками. Кабардинцы отступились от своих притязаний.

— Вот такой песня, — закончил Заур и замолчал.

Я тяжело вздохнул. Так-то по моей логике выходило, что кабардинцы сами и виноваты в своем разгроме. Но хватило ума не лезть и не умничать.

— Печальная песня, Заур, — только и сказал я.

Он посмотрел на меня и кивнул.

— Да. Печальный. Много кровь тогда было. Брат на брат ходил. Нехорошо.

Некоторое время ехали молча. Тропа петляла среди деревьев, спуск стал совсем пологим, кони шли легко. Запах леса сделался гуще, и к нему примешивалось что-то сладковатое — может, кизил, а может, дикие яблони.

— Кемиргоевцы, говоришь, — нарушил молчание Туров, подъехав ближе. — Я тоже кое-что о них слыхал, Гриша. В пятьдесят седьмом году их крепко пощипал отряд генерала Козловского. Он же, кстати, и Майкопские укрепления строил — те самые, к которым мы нынче и направляемся.

— Вот как, — обернулся я к Феофанычу.

— А потом их еще несколько лет дожимали, — продолжил он. — Нынче, в этом году, кемиргоевский князь Болотоков наконец принял российское подданство. Так что, по сути, идем мы уже по русским землям. Проблем с ними быть не должно.

Слова Феофаныча прозвучали ободряюще. Я даже почувствовал, как внутри чуть ослабла пружина. И впрямь: проводник есть, кунак впереди, кемиргоевцы вроде бы замирены, лошади отдохнувшие, провизия в порядке. Красота.

И ровно в этот момент Заур остановил коня.

Движение было резким. Он выпрямился в седле, поднял правую руку и застыл. Я натянул повод, а за мной встали и остальные.

Заур не шевелился. Голова его была чуть наклонена влево, словно он ловил какой-то дальний звук. Потом медленно повернулся и посмотрел на тропу впереди, туда, где она заворачивала за густой орешник. Глаза у него стали совсем другими — не теми, что пять минут назад пели печальную песню. Холодными, цепкими.

Он бросил короткую фразу по-своему, и, хотя слов я не понял, было ясно, что выругался.

— Заур, что случилось? — тихо спросил я.

— Я дурак, — ответил он сквозь зубы. — Пел. Шумел. Далеко слышно было. Там люди прячутся, — он ткнул рукой вперед, — Засада. Я чую. Может, кемиргой, может, другой. Не знай кто. Но ждут.

— Откуда знаешь?

— Словно птица крикнул, но то был человек. Сигнал давал. Птица чуть иначе кричит, — пояснил он. — Там люди прячутся. Я виноват. Я пел и беду накликал, дурная моя голова.

Он так стиснул повод в кулаке, что побелели костяшки.

— Заур, послушай. Твоя песня тут ни при чем, — возразил я проводнику. — Если там засада, значит, нас заметили раньше, еще когда мы с перевала спускались. Оттуда нас за несколько верст видно было. Не кори себя. Ты свое дело сделал — провел нас через горы живыми. А дальше уже наша работа, отобьемся!

Он посмотрел на меня, хотел что-то сказать, но я уже развернулся к своим.

Туров все понял по моему лицу. Он чуть тронул коня и оказался рядом. Глаза спокойные, рука на рукояти шашки.

— Заур говорит, засада за поворотом, — сказал я ему. — Сейчас еще Хан посмотрит.

Феофаныч коротко кивнул.

Я оглядел своих. Данила, Семен, Ленька, Остап, все они напряженно ждали.

— Братцы, впереди засада, готовимся к бою!

Даже отсюда было ясно, что засаду впереди устроили с умом. Орешник за поворотом стоял почитай сплошной стеной, а дальше торчали здоровые валуны, за которыми и укрылись супостаты.

— Пройти мимо не выйдет, — сказал я Турову вполголоса. — В лоб лезть глупо, и тропа тут одна. Назад мы тоже не повернем, все они рассчитали грамотно. Сейчас Хан рассмотрит в деталях, тогда и будем решать.