Остап тоже не возражал, только коротко кивнул, соглашаясь.

Мы тронулись к аулу спокойным шагом. Через деревья уже виднелся крайний плетень. У ворот никого. Я придержал Искру, привстав на стременах.

— Эй! — крикнул я по-русски, нарочно громко, но без вызова. — Мы с миром пришли! Можно к вам подъехать?

Сначала было тихо.

Потом из-за угла ближайшей сакли раздался незнакомый голос с заметным акцентом:

— Подъезжайте. Только тихо. И руки чтобы на виду были.

Я поднял обе ладони. Остальные казаки повторили за мной.

Мы остановились шагах в двадцати от крайнего строения. Краем глаза я уже видел: из-за угла сакли торчит дуло ружья. Из-за поленницы у плетня, похоже, еще одно. Нас держали на прицеле с двух сторон, а говорил с нами кто-то, кого пока вовсе не было видно.

— Добре, — сказал я спокойно. — Слышите нас?

— Слышим.

— Мы идем к реке Белой. Промокли на переправе, потеряли часть припасов. Хотим поговорить, может, обсушиться. Если хотите, поторгуем. У нас есть чем.

Несколько секунд стояла тишина. Потом тот же голос ответил недовольно:

— Зачем обманываешь, а? Почему двое в лесу с ружьями сидят?

«Вот же черти. Ничего от них не утаишь. — усмехнулся я про себя. — Хотя с чего бы хозяевам в собственном ауле слепыми быть».

— Потому что не знали, как вы нас встретите, — ответил я. — Оставили их для подстраховки. Извините, если обидели. Дурного умысла у нас не было.

— Пусть тоже выйдут, — после паузы сказал голос. — И оружие в руках не держат.

— Хорошо, — кивнул я и обернулся к деревьям. — Семен! Данила! Выходите! Руки на виду держите!

Зашелестели ветки. Через минуту братья Дежневы вышли на тропу и медленно подъехали к нам.

Только тогда из-за строений показались горцы.

Четверо с ружьями. Не целятся прямо, но стволы держат наготове. Для выстрела им бы только довернуть чуть-чуть. Смотрят настороженно, но без особой злобы, да и вообще почти без эмоций.

Пятый вышел последним из-за угла сакли.

Среднего роста, бородатый, в добротной вычищенной черкеске с газырями. Лет ему было за тридцать, но не старше сорока. Держался прямо, смотрел твердо и внимательно.

Я уставился на него, и в памяти что-то шевельнулось.

Лицо отчего-то показалось знакомым. Не похожим, а именно знакомым. Будто я уже видел его когда-то, только никак не мог вспомнить — где и при каких обстоятельствах.

Горец тоже пристально меня рассматривал.

И в следующий миг я ясно увидел, как по его лицу пробежало удивление. Он меня узнал.

Кабардинец смотрел мне в глаза, потом перевел взгляд ниже и, указав пальцем на кинжал у меня на поясе, слегка улыбнулся.

Я машинально коснулся рукояти из темного рога. Этот кинжал в красивых ножнах с серебряной чеканкой был подарком горского старейшины, заезжавшего к нам летом. Оружие досталось мне в качестве благодарности за возврат гнедого мерина, которого абреки увели у Ахмеда, а я потом взял этого коня трофеем по предложению поручика Бекетова.

Точно! Наконец и я узнал этого кабардинца. Тогда, летом, он выглядел уставшим и не таким важным, как нынче. Это был тот самый толмач, что приезжал к нам в Волынскую вместе с седобородым Ахмедом. Вот так встреча. Воистину мир тесен.

— Не сразу признал, — сказал я и чуть качнул головой. — Прости, уважаемый. Не знал, что ты здесь живешь. И не знал, что аул уважаемого старейшины Ахмеда находится именно здесь.

Кабардинец негромко, но искренне рассмеялся.

— Ахмед здесь не живет, — ответил он по-русски. Выговор у него был даже лучше, чем в нашу прошлую встречу. — Он старейшина в другом ауле, далеко отсюда. Когда мы приезжали к вам в станицу, я просто помогал ему как толмач. Он попросил, а как я могу не помочь уважаемому человеку.

Я кивнул.

— А звать-то тебя как? Тогда, помнится, не до знакомств было.

— Мое имя Кучук, — сказал он и приложил ладонь к груди. — Назвали в честь последнего Верховного князя Кабарды. Хотя к его роду прямого отношения я не имею, но все равно приятно, — чуть усмехнулся он.

— Григорий Прохоров, — представился я в ответ, хотя, думаю, он и так мое имя помнил.

— Знаю, — подтвердил Кучук. — Тебя в нашем ауле помнят, историю ту я по возвращении рассказывал. По совести ты тогда поступил, и Ахмед про тебя хорошо говорил.

— Там атаман наш рассудил, — сказал я. — И старики решили, чтоб все по закону и по правде. Коли хозяин нашелся, конь его. Чего ж тут спорить.

Кучук глянул на меня с уважением — видать, понравилась моя скромность. Потом сменил тему:

— Помнишь, Ахмед сказал тогда, что ты всегда желанный гость в его доме?

Я кивнул осторожно, к чему это он клонит, интересно?

— Пусть тебя не беспокоит, что это было приглашение Ахмеда, а не мое, — продолжил Ахмет. — Законы гостеприимства священны для всех, Григорий. Я тоже рад тебя приветствовать и желаю, чтоб ты был дорогим гостем в моем доме. Так что зови своих друзей и заходите, добро пожаловать.

Мы поблагодарили Кучума и с удовольствием воспользовались его предложением. Аул, который минуту назад казался почти пустым, ожил буквально на глазах.

Первыми набежали дети. Я даже не понял, откуда их столько взялось. Будто из-за каждой сакли, из-за каждого забора и кучи хвороста выскочило по три-четыре чернявых головы. Бежали босиком, кто в рваных рубахах, кто в одних портках, и таращились на нас с таким любопытством, что я невольно заулыбался.

Один карапуз, лет четырех, самый отчаянный, подбежал вплотную, попросил меня нагнуться и ткнул пальцем в разгрузку. Потом отдернул руку и метнулся обратно к ребятне, словно обжегся. Остальные загалдели и засмеялись.

Кучук что-то негромко им сказал. Дети отступили, но далеко не ушли. Продолжали глазеть, перешептываясь и толкаясь.

Среди этой ватаги я выцепил взглядом одну девчонку. Она стояла чуть в стороне, прижимая к себе тряпичную куклу. Худенькая, большеглазая, с черной косой. Лет шести, не больше. И что-то в ее лице напомнило мне Машку. Не чертами, наша Маша куда светлее, а вот этим живым любопытством во взгляде.

Женщины держались поодаль. Две стояли у дальней сакли и с интересом наблюдали за нами, еще одна, молодая, выглядывала из-за глинобитной ограды, но, заметив мой взгляд, тут же спряталась. Это было совсем не похоже на станичный уклад, где казачки первыми выбегут, обступят и засыплют вопросами. Здесь жили иначе.

Подковыляла шустрая сгорбленная старуха. Она что-то тихо спросила у Кучука, тот кивнул и показал на нас. Старуха внимательно всех оглядела, что-то пробормотала, кажется, осталась довольна и ушла в ближайший двор.

Возле длинной стены на лавке сидели два старика. Один совсем сухой, с редкой белой бородой. Второй покрепче, в потертом бешмете и мохнатой папахе, опирался на палку. Увидев Кучука рядом с нами, оба немного склонили головы в приветствии. Кучук ответил не менее почтительно, приложив ладонь к груди. Видимо, старики выказывали уважение статусу Кучука, относившегося к представителям местной аристократии, а тот в ответ высказывал уважение возрасту почтенных старцев.

Мнение старцев хоть и ценилось, однако во главе аула стоял более знатный и благородный по крови человек, а не самый старый. Из всех горцев именно в Кабарде больше всего важны сословия и феодальные традиции. Так что удивляться было нечему.

— Старший в ауле мой брат, — сказал Кучук. — Сейчас его нет, уехал по делам. Потому пока я за него.

— Добре, — кивнул я.

— Идемте.

Он повел нас к отдельно стоящей сакле в самом центре аула. Та была заметно краше прочих: стены аккуратно выбелены, у входа две плоские каменные ступени, над дверью резной наличник.

— Это наша кунацкая, — пояснил Кучук и распахнул перед нами дверь.

Я знал, что это такое: гостевой дом. У кабардинцев, да и вообще у всех горцев, для приезжих имелось отдельное помещение, а порой и целый дом, предназначенный специально для гостей.