— Послушай, — сказал я. — Ты нас привел, и мы тебе благодарны. Но если тебе дальше идти не по себе, покажи направление. Мы сами дойдем.

Он покачал головой.

— Нет. Я обещал показать — покажу. Но слушай, Григорий. Когда придем, глядите что хотите, только долго не стойте. Старики дурные истории про то место рассказывают.

— Какие истории?

Абат помолчал, теребя повод пальцами.

— Говорят, камни те не просто так стоят. Их поставили стеречь. Что или кого — никто не знает. Но кто там на ночь оставался, возвращался уже не тем, каким ушел. А иной и вовсе не возвращался.

Данила сглотнул. Остап, наоборот, чуть подался вперед с явным интересом.

— Мы не собираемся там ночевать, — спокойно сказал Туров. — Поглядим и назад.

Абат кивнул, но по глазам было видно: уверенности ему эти слова не прибавили. Наверняка уже проклинал себя за длинный язык за обедом, но раз уж пообещал гостям показать достопримечательность, приходится выполнять.

Мы двинулись дальше. Тропа, и без того едва заметная, почти исчезла. Абат вел, ориентируясь по каким-то ему одному понятным приметам.

Солнце мало-помалу стало спускаться за горы. Я прикинул время и понял, что приехали мы позже, чем рассчитывал Абат. Потому он и беспокоился, что скоро стемнеет.

А потом деревья расступились.

Лошади фыркали и жались друг к другу, не желая подходить к этому месту.

Я спешился, и Искра тут же попятилась, натянув повод. Остальные вели себя не лучше: прижимали уши, нервно всхрапывали, будто перед ними были не каменные изваяния, а волчья стая.

Абат стоял рядом, потирая бороду.

— Вот я говорил, Григорий. Нехорошее место.

— Покараулишь лошадей, Абат? Мы недолго. Только глянем и сразу вернемся назад.

Он для виду поворчал, что, мол, обещал показать дорогу, а не бегать на посылках, как мальчишка. Но было видно, что с этим предложением горец согласился с большим облегчением. Сам он к тем древним камням идти не хотел.

Мы оставили коней с ним и двинулись пешком. Семен Феофанович шел впереди, за ним Данька, следом я. Замыкал Остап, накинув бурку на одно плечо, под ней угадывались ножны.

Сначала мне показалось, будто впереди просто хаотично торчат валуны. Но чем ближе мы подходили, тем яснее была видна их упорядоченность. Каменные изваяния стояли кругом, и не как попало, а довольно симметрично. Черные, словно обтесанные. Ни в горах, ни в степи я таких прежде не видывал.

И каждый действительно напоминал зверя.

Тур или зубр четко угадывался угадывался сразу по рогатой голове и тяжелому горбу. Рядом поднялся на задние лапы медведь с короткой шеей и растопыренными лапами. Дальше стояли волк и лисица. Напротив них наставил рога олень, и ощетинился кабан с оскаленным рылом. Потом пошли совсем удивительные звери. Например, черепаха, а рядом с ней какая-то рыба. Возможно стерлядь, то бишь чечуга по-казацки. Хотя не знаю, почему именно она пришла мне в голову. Может потому, что так называлась сабля, которой наши предки пользовались еще раньше, до появления шашек.

Следующий "водный зверь" и вовсе удивил. Да это ж бегемот, твою дивизию! — искренне поразился я такому открытию. Широкая пасть, приплюснутая башка, бочкообразное туловище. В наших краях такой зверюги отродясь не водилось. Я быстро глянул на Феофановича и Даньку. Они прошли мимо, не задерживаясь. Им это, наверное, виделось просто каким-то бесформенным камнем. А если и подумали о звере, то не задались вопросом, каком именно. И слава Богу.

Чуть в стороне стояли три птичьих изваяния. Каких именно птиц они изображали — уже не разобрать. Время съело очертания, остались только силуэты: у одной крылья чуть расправлены, у двух других прижаты. На головах заметно выделяются клювы, но природой уже настолько пошарпанные, что точной формы не видно. А потому и не разгадать кто здесь кто. То ли сокол, то ли ворон, а то и вовсе пеликан.

Данька подошел к туру, провел ладонью по каменному боку.

— Вроде и грубо сработано, но почему-то кажется, словно он живой, — тихо сказал парень. — Гладкий… и вроде даже теплый.

— Не прислоняйся, — предостерег Туров. — Мало ли... Не нашего ума дело.

Я не помню, чтобы мы сговаривались. Ни словом, ни взглядом не обменялись. Просто в какой-то миг моя рука сама потянулась к шашке с соколом. Я глянул на Турова и заметил, что у того ладонь уже лежала на эфесе. Данька тоже был бледен и сосредоточено тянулся к клинку.

Само так вышло или камни эти на нас подействовали особым образом — того так и не понял. Но Семен Феофанович медленно вытащил шашку из ножен. Данька, даже не глядя на него, вытянул свою, я неосознанно повторил то же самое. Мы сошлись у центра круга и скрестили клинки остриями вверх.

Больше всего это походило на какой-то древний обряд или ритуал.

И тут началось.

Шашки будто засветились изнутри. Сталь словно ожила: потеплела в руке, потяжелела и вместе с тем сама потянулась вперед. Клинки дрогнули, и я почувствовал то самое ощущение, что испытывал на выселках у Турова, когда мы втроем разом ловили единый ритм в тренировочном бою. Только теперь оно было вдесятеро сильнее.

Казалось, я держу в руках не сталь, а что-то живое. Оно признало меня и теперь дышало вместе со мной. Клинки поймали единый ритм, подхватили его и разнесли дальше, заполнив им пространство вокруг нас. Я кожей чувствовал, как Феофаныч и Данька дышат со мной в один такт, будто на троих у нас одно тело и в наших грудях бьется одно единое сердце.

Камни вокруг ухнули, будто застонали.

Иначе не скажешь. Словно где-то под землей набрал полную грудь воздуха великан и выдохнул разом. Мне почудилось, будто тур, медведь, волк и все остальные изваяния ответили на это низким, утробным ревом.

Где-то в лесу, там, где мы оставили лошадей, взревел медведь. От этого звука по загривку пошел мороз.

Лошади заржали, и мы услышали сорвавшийся на хрип крик Абата:

— Поспешите! Темнеет, темнеет уже!

Никакой темноты еще не было. Солнце только клонилось к хребту. Но Абат, чуя не ладное, беспокоился, от того и торопил нас.

Не успели мы опомниться, как в воздухе раздался свист. Сверху камнем упал Хан. Сажени за полторы до камня он расправил крылья и мягко сел на одно из птичьих изваяний. Сел уверенно, будто уже бывал здесь не раз.

Я еще не успел толком удивиться, как увидел второго.

На другом птичьем валуне сидел ворон. Огромный, совершенно черный, с длинным клювом и недобрым, слишком уж осмысленным взглядом. Никто не заметил, откуда он взялся. Просто миг назад его не было, а теперь вот уже сидит и взирает на нас с верхотуры.

Хан и ворон не обращали друг на друга внимания. Будто так и должно быть. Каждый, похоже, занял свое, отведенное ему место. Я отметил, что оба сидят на "птичьих" валунах со сложенными крыльями. А тот, который с распростертыми крыльями, остался незанятым. Интересно, кто ж это, может орел?

Я стоял со скрещенной шашкой и впервые за долгое время не знал, что мне делать.

Остап застыл чуть в стороне, у самого края круга. Его шашки с клеймом ворона сейчас с нами не было. Она ждала в горах, у Бажецук. Скрестить же обычный не родовой клинок с нашими он не решился. И, думаю, правильно сделал. Смотрел только на ворона. И ворон, как мне показалось, тоже взирал на Остапа.

— Гриша… — негромко позвал Данька.

Я оглянулся. Лицо у него было бледное, но не от страха.

— Слышу, — ответил я. — Все слышу.

Шашки в наших руках еще дрожали, но уже слабее, чем в первые секунды. Будто старые знакомые обрадовались первой встрече, пошумели, но потом постепенно успокоились. А может они копили силу, очень уж эта поляна походила на так называемое "место силы".

Ворон коротко каркнул.

И звук этот пошел по валунам, отразился от каменных зверей и ушел куда-то за хребет.

Я вытащил из-за пазухи свистульку, но не свою, а ту, что нашел в на дне колодца. И тут же увидел, как ворон на камне встрепенулся. Он расправил крылья, еще раз громко каркнул, и мне почудилось, будто где-то далеко, уже за хребтом, на его голос откликнулась целая воронья стая. Может, и не было никакой стаи, может, я уже сам себя накручивал.