Я открыл глаза и встряхнул головой. Давно мы с моим пернатым другом таких кульбитов не вытворяли. Голова кружилась знатно и подташнивало. Я откупорил флягу и сделал несколько больших глотков.

— Заур, — передохнув с минуту, окликнул я нашего проводника. — Ты их язык знаешь. Поговори с ними.

— О чем с этими собаками говорить?

— О том, что они в западне и выхода у них два: либо сложить оружие и уйти живыми, либо тут остаться и помереть без толку. Пристыди их. Заодно спроси, чего они вообще тут сидят, кого ловят и зачем.

Заур сопел недовольно, но я окончательно его убедил, сказав:

— При штурме кто-то из наших погибнуть может. Потому, чтобы этого не случилось, на тебя вся надежда.

Проводник махнул рукой, соглашаясь, чтоб хотя бы попробовать.

— Вон к тому камню подойди. Тебя услышат, а достать не смогут, ежели захотят свинцом ответить.

Заур поправил папаху и пошел на указанное место.

— Эй! — крикнул он из-за камня и дальше громко заговорил на своем языке. Даже руками размахивал, хоть собеседников и не видел. Я разбирал отдельные слова: «мусафир», «намыс», «кемиргой», но общий смысл не улавливал, конечно. Хотя и было понятно, что Заур их стыдит.

Кемиргоевцы ответили не сразу, но все же вступили в разговор.

Послушав их, Заур обернулся в мою сторону:

— Говорят, они здесь засели, чтоб изловить казака по имени Ворон. Тот казак бежал из русского острога и теперь направляется к Даурам. Больше ему не к кому идти, говорят. Мимо русских постов он не пойдет, значит двинется через горные перевалы. А троп к Даурам немного. И на всех уже их родичи ждут. Эта тоже одна из них.

— Ладно. Скажи им вот что, — буркнул я, поморщившись от услышанного. — Нам неинтересно, кого они ловят. Но мы предлагаем разойтись мирно. Пусть сложат оружие и выйдут с пустыми руками, тогда уйдут живыми.

Заур перевел. В ответ раздался смех и грубый короткий ответ.

— Говорят: мы за камнями сидим, у нас порох и свинец, а вы нас пугаете, как женщин, — перевел Заур.

— Ладно, тогда, Заур, переведи слово в слово. Двое ваших товарищей тоже смеялись. Те, что лежали в секрете на скале выше по тропе. Помните таких?

— И еще переведи, — добавил я. — Сокол, который напал и одному из вас лицо разодрал, помните? Это не случайная птица, это мой сокол. Он бьет по команде и, если надо, ослепит вас всех раньше, чем вы успеете перезарядить свои ружья. Вы видели, на что он способен. А может и целая стая таких прилететь. Как вам такое колдовство?

В этот раз противники молчали долго. А когда ответили, в голосе уже не было прежнего высокомерного веселья.

— Что говорят? — спросил я Заура.

— Говорят, подождите. Им надо посовещаться. Вопрос, мол, непростой.

— Скажи: ждем, но недолго. У нас и без них дел хватает.

Я привалился к камню рядом с Зауром и перевел дух. Прошла минута, потом другая...

И тут вдруг грянуло.

Сначала прозвучал один выстрел. Потом донеслись крики. Высоким испуганным голосом вопил кто-то из горцев. Похоже, будто бы просил пощады. Крик вдруг оборвался и все разом затихло.

Я вскинулся и только тогда заметил, что наших-то в слепой зоне под валунами уже и не было. Видимо, пока мы с Зауром вели переговоры, они тихонько подкрадывались к противнику.

Сжимая в руке револьвер, я кинулся к укрытию. Думал, наши взяли кого-то живым. Но когда протиснулся между камнями на площадку, стало ясно, что ошибся.

Три тела лежали на земле.

Первый — навзничь, руки раскинуты. Его рубанули шашкой от плеча до пояса, глубоко и чисто, рядом валялось его ружье.

Второй, тот, что был со штуцером, лежал лицом вниз. У него из-под лопатки еще торчала рукоять бебута.

Третий, тот самый, которому Хан разодрал лицо, сидел, привалившись к камню. Голова у него была запрокинута назад, а горло вскрыто от уха до уха. Это он, наверное, и просил пощады.

Туров стоял чуть в стороне и медленно вытирал шашку пучком сухой травы. Лицо у него было мрачное. Греков вообще сидел на камне, отвернувшись и глядя вдаль.

А вот Остап улыбался. И от этой его улыбки у кого другого по спине мурашки бы побежали.

Ворон вытащил свой бебут, придерживая мертвое тело, наступив на него ногой.

— Еще одного узнал, Гриша! — сказал он, кивнув на горца с перерезанным горлом. — Вот этого. Тоже из тех, кто меня спящего вязал. Представляешь, какая встреча? Прям кисмет!

Глаза у азовца блестели, движения стали легкими, развязными, как у хмельного. Я и в той жизни таких видел. Когда кровь ударяет человеку в голову и он перестает различать, где бой, а где уже бойня.

— Что произошло? — спросил я Турова.

Туров ответил не сразу.

— Когда мы незаметно подобрались, горцы совещались. Один из них высунулся и стал поднимать ружье в вашу с Зауром сторону. Остап ждать не стал.

Туров снова помолчал, потом продолжил:

— Первого Остап убил, второго я. А вот что до третьего... Его можно было и не убивать. Он и не сопротивлялся, сидел с расцарапанной рожей. Когда понял, что творится вокруг, взмолился о пощаде. Только вот Остап не захотел его слушать.

Да уж, получилось не слишком-то благородно. Пока я в качестве переговорщика обещаю горцам жизнь, мои приятели их режут как баранов. Вдобавок еще и безоружного, который пощады просил. С другой стороны, если этот горец сперва врал ему в глаза, рядом у одного огня сидел, а потом сонного связал и Рубанскому продал, понять Ворона тоже можно.

— Собирайте дуван. Что пригодится, то возьмем, — сухо сказал я, воздержавшись от моральных оценок произошедшего вслух.

Спустя минут десять мы двинулись дальше.

Тропа вывела нас из леса на открытое место, и кони сразу пошли бодрее. Земля тут была ровная, по мягкой траве идти стало легче. Солнце еще стояло высоко, грело спины, и после утренней заварухи с кемиргоевцами хотелось хотя бы ненадолго выкинуть все из головы.

Но расслабляться я себе не позволял. Хан кружил высоко, и время от времени я смотрел на дорогу его глазами.

Заур ехал впереди, молча покачиваясь в седле. После боя он совсем притих. Данила с Семеном о чем-то негромко переговаривались. Ленька держался рядом со мной и время от времени оглядывался, проверяя тропу позади.

Остап ехал чуть в стороне, надвинув папаху на лоб. С виду спокойный, но я-то видел: последние два часа он молча пережевывает услышанное от кемиргоевцев. А сказали те прямо: ловят беглого казака по имени Ворон. Значит, весть о побеге Остапа из острога уже расползлась даже по горам.

Туров подъехал ко мне и негромко сказал:

— Ты заметил, Гриша? Они его по имени назвали. Не просто «казак», а «Ворон».

— Заметил, Семен Феофанович. Думаю, и вы понимаете, откуда ветер дует.

Я кивнул. Рубанский постарался, ясное дело. Чтобы кемиргоевцы на горных тропах засады ставили, тут надо было и постараться, и приплатить.

На рассвете следующего дня местность снова переменилась. Лес расступился, и мы выехали на широкую поляну, за которой блестела речка. На том берегу тянулась пологая равнина, а дальше виднелись дымки и какие-то постройки.

Через минуту Хан прислал мне сигнал: впереди люди. Четверо верховых шли прямо к нам.

— Братцы, впереди всадники, — сказал я вполголоса. — Четверо. На всякий случай будьте наготове.

Семен Дежнев поправил Шарпс. Данила молча передвинул руку к шашке. Остап весь подобрался.

Всадники показались из-за перелеска минут через пять. Еще издали я разглядел, что это казаки. В черкесках, при оружии, на справных конях. Ехали плотной группой. Впереди — крупный рыжебородый казак на гнедом жеребце, за ним еще трое, помоложе.

Увидев нас, передний поднял руку, показывая пустую ладонь. Я ответил тем же.

— Здорово дневали, казаки! — крикнул рыжебородый, когда мы съехались.

— Слава Богу, — ответил я. — Не садились покуда. А вы-то откуда тут, братцы?

— Станица Промежуточная, — сказал старший, цепко оглядывая нашу компанию. — Разъезд здесь наш. А вы, гляжу, издалека?