Перед глазами сразу встал тот вежливый мерзавец с цепкими глазами.

— Стало быть, все-таки законопатил, — пробормотал я.

— Угу, — кивнул Туров. — И, думаю, выкрутиться там будет не просто, скорей всего никак. На Остапе висит столько грехов, что только за их половину в петлю по закону полагается.

Меня прежде всего кольнуло другое. Расколют ли Остапа? Сольет ли он Солодову что-нибудь про нас, про Турова, про клинки? А если что хоть краем выведает, то Рубанскому весть уйдет быстро.

Хотя может Рубанский уже и так все знает. У такого человека нашлись бы люди, умеющие задавать вопросы. А там, если захотеть, то кого угодно разговорить можно.

— Что делать станем, Семен Феофанович? — вырвалось у меня. — Надо думать, как его вытаскивать.

Туров посмотрел спокойно.

— Ну, думай, — сказал он. — Ради того я тебя и позвал. Только головой, Гриша, а не сердцем.

Я на это снова вздохнул. И вот когда начал думать именно головой, картина выходила шибко поганая.

— Законными путями его нам не вытащить, — сказал я наконец. — А иным способом... На нем смертоубийство полицейского и жандарма. Да еще кто его знает, что там Солодов сверху навесит. И не факт, что сам Остап нам тогда в Барсуковской все до конца рассказал.

Я уперся ладонями в стол.

Ставрополь. Острог. Жандармы, которым своего убитого товарища забывать не с руки. Освободить Ворона, может, и можно было бы, но только большой кровью. Целую операцию придется проводить, и пострадает куча непричастных. А после такого и мы сами станем преступниками, назад дороги уже не будет.

А у меня отряд. Мои парни. Я за них поручился. Я им слово дал. Да и семья у меня, как ни крути.

Ворон-то, думаю, сам прекрасно понимал, куда катится. Просто жил одним днем, особо не глядя вперед. Вот и допрыгался...

— Да, Семен Феофанович, — вздохнул я. — Выходит, освободить его мы сможем только чудом. Да и то такой ценой, после которой про спокойную жизнь можно забыть. И мы сами тогда преступниками станем.

— Прав ты, Гриша, кругом прав, — тихо сказал Туров. — Простого решения тут нет.

Он помолчал, задержал взгляд на окне и продолжил:

— Меня еще судьба шашек с клеймом ворона гложет. Они силу неслабую дают. Сумел ли он их припрятать до того, как его повязали? Или теперь они уже у графа Рубанского?

Этот вопрос волновал меня не меньше. И еще то, где теперь Бажецук?

Но как мы с Семеном Феофановичем ни крутили эту поганую ситуацию, случившуюся с Вороном, простого выхода из нее не находили. С наскоку тут ничего не решить. А сиднем сидеть и, замерев, ждать удара я не хотел.

Потому уже на следующее утро с головой ушел в дела отряда. Вкладываться в развитие моих парней сейчас было делом наиболее важным. Они уже вполне могли потягаться с ребятами из учебной сотни, которые были на три-четыре года старше. Значит, шли мы в нужном направлении. Ошибки, само собой, тоже были, без этого никуда, но мы и с ними работаем, когда примечаем.

И оказалось, что вернулся я как раз вовремя.

Через пару дней ко мне заявился Яков Михалыч и сказал, что они со Строевым и наставниками учебной сотни все-таки утрясли состязание между двумя командами. Разговоры о нем шли давно, но я в последнее время закрутился и как-то упустил эту затею из головы.

Наставники учебной сотни сперва морщились. Их тоже можно понять. Победят, скажут: одолели сопляков. Проиграют, и вовсе выйдет срам, потому что проиграли опять же соплякам. Ни один из этих вариантов восторга у них не вызывал.

Но Строев уперся. И вот, гляди, сладилось.

С утра на нашей полосе препятствий стоял гомон, почитай, как на ярмарке в Пятигорске. Земля была сухая, вытоптанная. Еще недавно бывшие свежими жерди и бревна местами протерлись руками и одеждой до блеска. Ров тоже высох. Сверзишься в него, скорее в пыли изваляешься, чем в грязи, как было поначалу.

Никто из нас не ждал, что эта затея с полосой так по душе всем придется. Учебная сотня сперва глядела на нее прохладно, а потом втянулась. Теперь она редко пустовала. В свободное время здесь можно было встретить и пацанов от двенадцати до семнадцати лет, и взрослых казаков.

Строев уже поговаривал о второй такой полосе, да и эту хотел расширить. Из Боровской тоже приезжали посмотреть, что именно мы тут наворотили. Похоже, и соседи у себя задумали строить такую же.

Мои башибузуки уже толпились возле старта.

Семен с Данилой делали вид, будто им все нипочем, но по лицам видно было: волнуются. Васятка с любопытством вертел головой, разглядывая зрителей. Их собралось столько, что вдоль всей полосы стояли чуть ли не в несколько рядов. По ощущениям, здесь была добрая половина станицы.

Гришата сопел, поглядывая на стену. Это у него был самый нелюбимый снаряд. Ленька, напротив, стоял спокойно, будто сегодняшний день ничем не отличался от обычной тренировки.

А потом подошли и наши противники.

Шестеро парней из учебной сотни. Все постарше нас. Широкоплечие, крепкие, считай уже казаки. У двоих даже какие-никакие, а усы уже имелись.

Какой состав выйдет против нас, я заранее не узнавал. Да и не пытался. Все-таки не война, а дружеское состязание. Мне так было даже интереснее.

Когда с противником сходишься в деле, тоже ведь не знаешь наперед, на что он способен. Главное, самому выложиться как следует.

Но самое забавное было то, что командиром их поставили Проню Бурсака. Видать, на полосе он у них нынче лучший, иначе кто бы ему такую роль доверил. Он же самый молодой из этой шестерки.

— Ну что, Гриша, не передумал? Пока еще не поздно, — расплылся он в ухмылке.

— Не дождешься, Проня, — ответил я. — Поглядим, насколько ты сегодня будешь хорош.

Яков Михалыч как раз вышел вперед с часами в руке, с теми самыми брегетами с секундной стрелкой. Рядом с ним стоял Туров, тоже решивший не пропускать такое зрелище. Чуть поодаль — Гаврила Трофимович с Дмитрием Гудкой. Писарь наш, похоже, сегодня отвечал за подсчет баллов.

— Так, хлопцы, — гаркнул Яков. — Слушать сюда, а потом не говорить, что не так поняли. Сперва идете на полосу, потом на стрельбу. Считаем по баллам, чтобы без обид. На полосе за каждого, кто пройдет чисто, команде идет один балл. Чисто — это без падения, без повторной попытки и без смазанной рубки. Еще два сверху тем, у кого будет лучшее общее время. На револьверах и винтовках иначе: попадание в цель дает один балл, ежели поразите середку, то два. Всем ясно?

— Ясно! — донеслось дружно с двух сторон.

Такой вариант подсчета я как раз и предложил Березину, чтобы вышло интереснее.

— Добре! — рявкнул Яков. — Учебная сотня идет первой.

Проня размял шею, хлопнул двоих своих товарищей по плечам.

— Ну, братцы, не посрамим подготовительный разряд. А то потом казачата скажут, будто я вас пожалел.

Старшаки загоготали. Наши тоже ухмыльнулись, но уже настороженно.

Яков поднял руку.

— Начали!

Первый из старших рванул со старта так, будто хотел доказать всем собравшимся станичникам, что настроен решительно. Стену он перемахнул влет. Через ров перелетел тоже чисто. А вот на бревне поспешил, оступился и рухнул вниз. Пришлось возвращаться и проходить заново. Зато рубку отработал отлично.

После него пошла еще четверка старшаков. Тут уже стало видно, что они к полосе приноровились: трое прошли чисто, и только один все же сверзился с бревна и пошел заново. Стену высокие парни брали с первого захода. Сила и ловкость в них, что и говорить, чувствовалась.

Проня вышел последним.

И сразу стало ясно, почему командиром поставили именно его.

Шел он легко, будто не бежал, а летел. Стену взял с ходу, ров перелетел чисто, под жердями проскользнул змейкой, даже пыли толком не поднял. А на рубке и вовсе разошелся так, что Туров довольно крякнул. Последний узел на канате Проня срезал одним ударом, подхватил конец и примчался к Якову Михалычу.

— Ну что, Гриша? — крикнул он, тяжело дыша. — Не передумал еще?

— Это ты не спеши радоваться, — ответил я. — Сейчас поглядим.