Он отпустил ее — резко, порывисто, будто ее кожа обожгла ему ладони. Отшатнулся на шаг назад, качнувшись, как пьяный, и Ария увидела то, чего, наверное, не видел никто за всю его многовековую жизнь. Его лицо — обычно непроницаемое, как гранитная маска, — исказилось гримасой чистой, незамутненной боли. Такой, какая бывает, когда срывают бинты с незажившей раны.

— Ты не знаешь, о чем говоришь, — сказал он, отворачиваясь к окну. Его голос был глухим, надтреснутым, лишенным всех защитных обертонов.

— Знаю, — она подошла к нему со спины, неслышно ступая босыми ногами по холодному полу, и коснулась его руки — легко, одними кончиками пальцев. — Ты не один, Даркейн. Больше нет.

— Нечем, — он дернулся от ее прикосновения, как от электрического разряда, но руку не убрал. Лишь плечи напряглись еще сильнее, превращаясь в камень. — Никто не может помочь. Проклятие темной магии не снимается. Его можно только отсрочить, растянуть, как растягивают последние капли воды в пустыне.

— Я могу, — она обошла его и встала перед ним, глядя снизу вверх, запрокинув голову. Ее волосы — спутанные после сна, золотистым водопадом спадающие на плечи, — щекотали его грудь. — Я могу родить тебе наследника. Я могу быть рядом — не как пленница, не как жертва, а как… союзник. Я могу… я могу быть твоим якорем. Тем, кто держит корабль на месте, когда вокруг бушует ураган. Тем, кто не даст тебе рассыпаться раньше времени.

Он смотрел на нее — и в его алых глазах шла битва. Такая же яростная, как те, что он вел на полях сражений. Желание поверить — острое, почти детское — боролось со страхом быть обманутым, растоптанным, преданным. Надежда — робкая, еще не оперившаяся — сражалась с многолетней, въевшейся в каждую клетку привычкой никому, никогда, ни при каких обстоятельствах не доверять.

— Ты не понимаешь, что предлагаешь, — сказал он наконец. — Каково это — быть якорем для обреченного корабля. Каково это — смотреть, как я медленно гасну, и знать, что ничего нельзя изменить.

— Понимаю, — она взяла его за руки — уверенно, крепко, — и потянула к столу.

Он позволил. Удивленный, растерянный, почти послушный — великий и ужасный темный король, который двигался сейчас за миниатюрной обнаженной девушкой, как привязанный на веревочке бык. Ария усадила его на стул, взяла с подноса тарелку с хлебом и медом, поставила перед ним с решительным стуком.

— Ешь, — приказала она тоном, не терпящим возражений.

— Что? — он уставился на нее так, будто у нее выросла вторая голова. Брови — черные, четко очерченные — поползли вверх, в глазах мелькнуло что-то среднее между изумлением и весельем.

— Ты не ел со вчерашнего дня, — сказала она, садясь напротив и подтягивая колени к груди. В ее голосе звучала та же деловитая, непререкаемая интонация, которую он использовал минутами ранее. — Я чувствую твой голод через связь — этот сосущий, ноющий комок под ложечкой. Это отвлекает.

Он усмехнулся. Впервые за все утро — по-настоящему, искренне, без обычной кривой иронии. И в этой усмешке проскользнуло что-то теплое, что-то человеческое, что-то такое, от чего у Арии сладко заныло сердце.

— Ты цитируешь меня, — сказал он, беря кусок хлеба. Его длинные пальцы сломали хрустящую корочку, макнули мякиш в мед.

— Ты сам научил, — она откинулась на спинку стула, наблюдая, как он ест, и не пытаясь скрыть легкой улыбки, тронувшей ее губы. — Браниться, командовать, приводить неопровержимые аргументы в стиле «это отвлекает». Теперь жалуйся.

Было странно — до головокружения, до сюрреалистичности — видеть его таким. Без маски, без короны, без претензий на величие. Он жевал хлеб, макая его в мед, слизывал янтарные капли с пальцев, и выглядел почти обычным. Почти человеком. Почти… ее.

— Ты мне не ответил, — сказала Ария, когда тишина между ними стала слишком наполненной невысказанным.

— На что? — он поднял голову, отправляя в рот виноградину.

— Насчет помощи. Насчет того, чтобы быть твоим якорем.

Он допил чай — медленно, не торопясь, смакуя каждый глоток, — поставил кружку на поднос и посмотрел на нее долгим, изучающим взглядом. Таким, от которого по спине бежали мурашки, а дыхание сбивалось.

— Я подумаю, — сказал он, поднимаясь. Его высокая, мощная фигура нависла над ней, заслоняя утренний свет. — Но не жди быстрого ответа. Доверие… доверие — это не то, что я умею дарить. Или принимать.

— Я подожду, — она тоже встала, распрямляя плечи и глядя на него снизу вверх. — У меня нет выбора, помнишь? Прикована, заперта, браслет на ноге.

Вместо ответа он шагнул к ней, взял за талию — его ладони полностью обхватили ее, горячие, твердые, — и одним плавным, текучим движением усадил на стол. Тарелки жалобно звякнули, чайник покачнулся, грозя опрокинуться, но устоял. Ария даже не заметила — потому что его лицо было в дюйме от ее, его дыхание — прерывистое, сбитое, горячее — обжигало ее губы, его руки лежали на ее обнаженных бедрах, и от этих прикосновений по венам бежал жидкий огонь. Родной. Желанный.

— Что ты делаешь? — прошептала она, и голос предательски дрогнул.

— Целую тебя, — ответил он, и в его низком, вибрирующем голосе было столько обещания, что у Арии закружилась голова.

А затем его губы коснулись ее губ.

Медленно. Почти осторожно. Почти благоговейно. Не так, как раньше — не впиваясь, не нападая, не подчиняя своей воле. Он пробовал ее на вкус, как пробуют редкое, драгоценное вино, которое страшно расплескать. Его губы были теплыми, мягкими, с легким привкусом меда и мяты. Они двигались неторопливо, изучающе, словно картографировали ее рот, запоминая каждую деталь.

Ария закрыла глаза, отдаваясь этому поцелую целиком, без остатка. Ее руки, до этого сжимавшие край стола, скользнули в его волосы — черные, густые, шелковистые, — пальцы вцепились в пряди, притягивая его ближе, еще ближе, так чтобы между ними не осталось и миллиметра пространства. Она чувствовала его — всего, от макушки до кончиков пальцев на ногах, — через связь, через магию, через кожу, через этот поцелуй, который становился все глубже, все настойчивее, все отчаяннее.

Он целовал ее долго — целую вечность, сжатую в несколько минут, — и Ария таяла в этом поцелуе, как мед на солнце, как снег под весенним дождем, как свеча, горящая с двух концов. Ее тело выгнулось ему навстречу, словно стремясь вжаться в него, раствориться, стать единым целым. Ее ноги, будто по собственной воле, обхватили его бедра, скрестились за его спиной, притягивая его к себе с силой, которой она сама от себя не ожидала. Она хотела его — сейчас, немедленно, прямо на этом столе, среди тарелок и рассыпанного винограда.

— Даркейн, — прошептала она в его губы, и в этом шепоте, в этой единственной вибрации ее голоса, было приглашение. Обещание. Мольба. Признание. Все, что она не могла сказать словами, она вложила в его имя.

Он замер.

Застыл, будто превратившись в камень. А затем отстранился — медленно, преодолевая сопротивление каждой клеточки своего тела. Ария видела, как дрожат его плечи, как подрагивают пальцы, все еще лежащие на ее бедрах. Глаза горели алым — ярче, чем обычно, с безумными золотыми искрами в глубине. Дыхание сбилось, вырывалось из груди рваными, горячими толчками.

— Нет, — сказал он, и слово это прозвучало как выстрел в тишине. Он опустил ее со стола — аккуратно, но решительно, — и отступил на шаг.

— Что? — Ария не поняла. Ее тело все еще горело, требовало продолжения, пульсировало желанием. — Почему? Я думала, ты…

Он отошел к окну, встал спиной к ней, и Ария видела, как напряжены его плечи, как сжимаются и разжимаются кулаки, как побелели костяшки. Солнечный свет падал на его спину, обрисовывая карту шрамов — старых и новых, ее и чужих.

— Не путай долг с чувствами, — сказал он, и голос его прозвучал холодно. Слишком холодно. Так холодно, что этот холод обжег ее, как прикосновение к раскаленному металлу.

— Я не путаю, — Ария шагнула к нему, подошла вплотную, коснулась ладонью его спины между лопаток. Мышцы под ее пальцами моментально окаменели, превратились в гранит. — Я чувствую, Даркейн. И ты чувствуешь. Я знаю, что чувствуешь, — я ощущаю это через связь, каждую твою эмоцию, каждое твое желание. Зачем отрицать очевидное?