— Ты поэтому не спишь? — спросила Ария, и перед ее внутренним взором всплыли тяжелые, залегшие под его глазами тени — синевато-черные, похожие на синяки. Она замечала их и раньше, с самого первого дня, но всегда списывала на обычную бессонницу, на груз королевских забот. Теперь же кусочки мозаики встали на свои места, складываясь в пугающую картину.

— Поэтому, — он коротко кивнул, и в этом жесте была обреченность. — Чем чаще я обращаюсь к магии, тем меньше мне остается. А я использую ее каждый день. Каждый час. Каждую минуту. Даже сейчас, когда я сижу здесь, с тобой, в этой комнате, и говорю о… о чем бы то ни было, — магия течет во мне, сжигая изнутри. Непрерывно. Фоновый процесс, который нельзя остановить.

— Это… — слова застряли у Арии в горле. Она открывала и закрывала рот, пытаясь сформулировать то, что чувствовала, но ничего не выходило. Ужас? Сочувствие? Боль за него? Все вместе, спрессованное в тугой комок под сердцем. — Это убьет тебя?

— Уже убивает, — спокойно ответил он, и это спокойствие было страшнее любой истерики. Он говорил о собственной смерти так, как говорят о погоде за окном — констатируя факт, без надежды на перемены. — Процесс небыстрый. Растянутый во времени, как хорошая пытка. Через десять лет я буду тенью самого себя — выжженной оболочкой, едва способной держаться на ногах. Через двадцать — рассыплюсь в пепел. Буквально. От меня не останется даже праха, который можно было бы похоронить.

— И наследник? — догадка ударила ее, как обухом по голове, выбивая воздух из легких. Она выпрямилась, вцепившись пальцами в край матраса. — Наследник нужен не только для трона. Не только для династии, не только для того, чтобы перед смертью передать корону. Он нужен, чтобы…

— Чтобы стабилизировать мою силу, — закончил он за нее, глядя в одну точку на стене. — Или хотя бы обуздать ее, как обуздывают дикого жеребца. Ребенок, рожденный от женщины с твоей кровью — с кровью древнего рода, в котором течет магия света, как бы парадоксально это ни звучало, — будет иметь уникальную магию. Симбиоз тьмы и света. Связь между нами — через него, через нашего ребенка — сможет замедлить разрушение. Не остановить полностью — это невозможно. Но хотя бы отсрочить. Выиграть время.

Ария смотрела на него, и в голове с бешеной скоростью крутились обрывки мыслей, которые никак не желали складываться в целостную картину. Использовать ребенка. Их ребенка. Ее и его — дитя, которое еще даже не было зачато, — как инструмент. Как громоотвод для магии. Как щит между отцом и смертью. Это было… чудовищно. И в то же время — в этом было столько жестокой, вывернутой наизнанку логики, что она не могла найти слов для возражения.

— Ты собираешься использовать собственного ребенка, — медленно, по слогам, произнесла она, и каждое слово царапало ей горло, — как лекарство? Как пилюлю от головной боли?

— Я собираюсь выжить, — его голос стал жестче, словно клинок, извлекаемый из ножен. Зрачки сузились, превратившись в вертикальные щелочки, и в них заплясало темное пламя. — Мой народ не переживет еще одной смуты. Ты не понимаешь этого, потому что не видела того, что видел я. Если я умру — начнется резня. Война за трон. Советники перегрызут друг другу глотки, генералы раздерут империю на куски. Соседние королевства, которые только и ждали момента, нападут со всех сторон одновременно. Моя империя рухнет в течение месяца. И миллионы — ты слышишь, миллионы — умрут. Будут сожжены, зарезаны, замучены. Дети, старики, женщины. Все, кого я поклялся защищать.

— А твой ребенок? — Ария почувствовала, как в груди поднимается злость — не та слепая, бешеная ярость, что накатывала на нее раньше при каждой стычке с ним, а холодная, ледяная, осознанная. Ярость, подпитанная пониманием. — Ты думал о нем? О ней? Представлял ли ты себе хоть раз наше дитя — с твоими глазами или моими волосами, с его собственным смехом, с его собственными желаниями? Или твой ребенок — только инструмент, только средство, такое же, как я?

— Ты не инструмент, — сказал он, но в его голосе не было убежденности. Он даже не смог заставить себя посмотреть ей в глаза, произнося это.

— Врешь, — Ария откинула простыню одним резким движением и встала с кровати, не заботясь о том, что она абсолютно обнажена. Плевать. Пусть смотрит. Пусть видит ее — не пленницу, не вещь, не сосуд для вынашивания потомства. Женщину. Живую. Настоящую. — Для тебя я — инкубатор. Ребенок — лекарство. Народ — оправдание, ширма, за которой ты прячешь свой страх. А правда, единственная правда, которую ты отказываешься признавать, в том, что ты просто боишься умереть.

— Боюсь? — Даркейн поднялся одним текучим, змеиным движением, и его магия вскинулась вокруг него черным пламенем — жарким, потрескивающим, заставившим воздух в комнате задрожать. — Ты думаешь, я боюсь смерти? Я мечтаю о ней. Каждую ночь, каждую проклятую ночь, когда я просыпаюсь от криков тех, кого убил, когда я вижу их лица, я молюсь — молюсь, Ария! — чтобы следующее утро не наступило. Чтобы все это наконец закончилось.

— Тогда зачем? — крикнула Ария, и слезы — злые, горячие, отчаянные — брызнули из глаз, покатились по щекам, закапали на грудь. Она не вытирала их, не прятала. — Зачем ты борешься? Зачем убиваешь себя? Зачем заставляешь страдать меня? Если ты так жаждешь смерти — почему бы просто не остановиться⁈ Перестать использовать магию, перестать цепляться за эту жизнь⁈

— Потому что я не могу умереть, не оставив наследника! — он шагнул к ней, преодолевая разделявшее их расстояние, и Ария не отступила. Ни на миллиметр. Стояла, глядя ему в глаза, чувствуя, как его магия обжигает кожу, словно стоя перед жерлом вулкана. — Потому что если я умру сейчас, без преемника, без стабилизирующего якоря — империя рухнет! И моя смерть станет причиной большего числа смертей, чем вся моя жизнь!

— Ты боишься смерти, — повторила Ария, но теперь ее голос звучал по-другому. Мягче. Глубже. С пониманием, от которого у нее самой перехватило дыхание. — Но не своей. Чужих.

Он замер. Застыл, будто громом пораженный, и Ария видела, как расширились его зрачки, как дрогнули губы. Она попала в точку. В самую сердцевину его существа, в то, что он прятал за семью замками, за броней из льда и магии.

— Ты не чудовище, Даркейн, — сказала она, подходя ближе, сокращая последние дюймы между ними. Ее ладонь легла на его грудь — туда, где бешено колотилось сердце, — и она почувствовала, как он вздрогнул от этого прикосновения. — Ты человек — может, не совсем человек, но личность, — который взвалил на свои плечи ношу, непосильную ни для одного существа в этом мире. Ты держишь на своих плечах целую империю, миллионы жизней, и ты ломаешься. Медленно. Каждый день. А я… я вижу это. Чувствую через связь. Твою боль. Твой страх. Твое одиночество.

— Замолчи, — его голос стал низким, опасным, вибрирующим на той частоте, которая предвещала бурю.

— Нет, — Ария шагнула еще ближе, так что теперь их тела почти соприкасались — грудь к груди, бедра к бедрам. Она чувствовала жар его кожи, его сбивчивое дыхание на своем лице. — Ты хотел правду? Ты требовал ее от меня с первого дня? Получи. Ты не злой. Не жестокий по своей природе. Ты — загнанный в угол зверь, который кусается, потому что свято верит: если он не укусит первым, его убьют. Ты выстроил вокруг себя стены из страха и льда, потому что когда-то, давным-давно, тебе показали, что доверять нельзя. Что любовь — это слабость. Что близость — это нож в спину.

— Я сказал — замолчи! — он схватил ее за плечи, рывком, сжал так, что кости протестующе хрустнули, и в его глазах полыхнуло то самое темное пламя — яростное, дикое, неконтролируемое.

— Нет, — она смотрела ему в глаза, не отводя взгляда, хотя плечи горели от его хватки, хотя магия вокруг него вибрировала на опасной частоте. — Ты можешь приказать мне замолчать. Можешь заставить меня силой. Можешь использовать свою проклятую магию, чтобы я проглотила каждое слово. Но я все равно буду знать правду. Потому что я чувствую тебя — не через слова, не через приказы, а через эту связь, которую ты же и создал. Потому что ты не можешь врать мне, как всем остальным. Я вижу тебя, Даркейн. Настоящего.