Это было не слово, не четкий образ и не телепатическая мысль в привычном понимании. Это было ощущение. Первородное, звериное чувство, которое накрыло ее с головой, словно она нырнула в чан с кипящей смолой.

Злость. Глухая, клокочущая ярость, от которой сжимались кулаки и хотелось крушить камень голыми руками. Это не была холодная, расчетливая злость Арии, которую она могла запереть в дальний чулан сознания и использовать как оружие. Эта злость была рыжей, бешеной, пахнущей кровью и пеплом. Она требовала не стратегии, а немедленного уничтожения источника раздражения. Кто посмел? Кто встал у него на пути?

Даркейн. Он в бешенстве. Но на кого?

Она попыталась закрыться. Умозрительно выстроила перед внутренним взором стену из серого камня, но чувство прошло сквозь нее, как нож сквозь масло. Ярость не уходила. Более того, она сгущалась, и сквозь ее алую пелену начали проступать новые оттенки чужой души.

Голод. Не тот голод, что урчит в животе, требуя хлеба и мяса. Это была иссушающая жажда души. Вакуум, черная дыра в груди, которая засасывала в себя любые крохи тепла и света, но никогда не наполнялась. Он вечно хотел чего-то, чего не мог получить, и это желание точило его изнутри, как червь точит сердцевину самого крепкого дуба. А на самом дне этой бездны, под слоем ярости и голода, пряталась уязвимость. Такая тонкая, такая хрупкая мембрана, что Ария едва не пропустила ее. Это было похоже на страх заброшенного ребенка, который кричит в темноте, зная, что никто не придет.

Она резко распахнула глаза, хватая ртом воздух, словно вынырнула с глубины. Взгляд уперся в стену напротив. Резьба по камню, изображающая охоту на виверну. Красиво. Безучастно.

— Что ты со мной сделал? — прошептали ее губы. Звук был едва слышен, но она знала, что вибрация ее голоса прошла по той невидимой нити, что теперь связывала их. Слышит ли он? Слышит ли он каждую мою мысль, или только крики души?

Голод внутри нее — нет, внутри него — усилился скачком, словно пламя, в которое плеснули масла. Это был ответ. Не эхом, а вспышкой потребности. Она задала вопрос, и связь дрогнула, передавая его реакцию. Он почувствовал, что она проснулась. Почувствовал, что она думает о нем. И его темная сущность потянулась к ней, как растение тянется к солнцу.

— Убирайся, — голос Арии окреп, наливаясь сталью. Она вцепилась пальцами в край матраса, костяшки побелели. — Вон из моей головы. Я не желаю тебя чувствовать. Ты мне противен.

В ответ пришла колючая, острая Насмешка. Не смех — до смеха было далеко, — а именно ухмылка превосходства. Эмоция была легкой, почти невесомой, но она кольнула сознание Арии сотней игл. И вместе с этой насмешкой, словно переведенная с древнего, забытого языка, пришла мысль-ощущение. Не словами, но смыслом:

«Поздно. Мы повязаны кровью и магией. Ты часть меня, Ария. Смирись. От меня не убежать, не спрятаться, не отгородиться».

Мурашки табуном пронеслись по спине, поднимая тонкие волоски на загривке. Ее не просто трахнули и бросили. Ее пометили на уровне эфира. Он вживил в нее жучок, маячок, часть своей черной души, и теперь она будет вечно таскать в себе его злость, его боль и его проклятое одиночество.

Час спустя дверь в спальню скрипнула так осторожно, будто за ней стояло привидение. Это была Мира. Девчонка вошла, сгибаясь под тяжестью подноса с завтраком. Аромат свежего хлеба и травяного чая ударил в нос, но желудок Арии ответил лишь спазмом тошноты. За спиной Миры громоздилась стопка чистых, пахнущих лавандой и морозной свежестью простыней.

Ария сидела в кресле у окна, укутавшись в плед, и смотрела, как ветер треплет кроны вековых дубов в королевском саду — саду, по которому ей никогда не суждено гулять свободно. Мира старалась не смотреть на госпожу. Ее взгляд метался от пола к углам, но только не к лицу Арии. Девушка двигалась скованно, как деревянная кукла, и руки ее дрожали, когда она принялась сдергивать испачканные простыни, комкая их в огромный тугой узел.

— Ты все знаешь, — голос Арии прозвучал глухо, как из склепа. Это был не вопрос, а утверждение факта.

Мира замерла, вцепившись в край матраса. Плечи ее под льняной рубахой мелко задрожали.

— Простите, госпожа, — прошелестел ее голос. Она не поднимала глаз, уставившись на пятна крови, которые уже успели впитаться в ткань. — Я… я слышала ночью. Стены здесь толстые, но не настолько, чтобы… И стражники у ворот говорили. Они всегда громкие, когда его величество в гневе. Говорили, что король был в подземелье, а потом велел всем убираться. И что вы кричали, госпожа.

— Я кричала, — Ария произнесла это безжизненно, констатируя. — Да. Я орала так, что сорвала голос.

Мира подняла, наконец, взгляд. Глаза ее, большие, серые, были полны слез. Нижняя губа тряслась. В этом взгляде был ужас пополам с детской жалостью и чувством вины — вины за то, что она, служанка, ничем не могла помочь.

— Вам очень больно? — выпалила она и тут же осеклась, прижав ладони к губам. — Ох, простите! Я не смею спрашивать. Это не моего ума дело. Я лишь прислуживаю.

Ария медленно перевела взгляд с окна на Миру. Впервые за утро она посмотрела на живое существо без внутреннего ожесточения.

— Больно, — сказала она, и от собственной честности ей стало легче, словно она сбросила часть свинцового плаща. — Но не так, как ты думаешь, Мира. Не только там. Везде.

Она не стала вдаваться в подробности. Как объяснить невинной девочке, которая краснеет от одного слова «постель», что ее тело предало ее саму? Что пик боли совпал с пиком невыносимого, обжигающего наслаждения? Что ее бедра сами поднимались ему навстречу, что ее ногти впивались в его каменные плечи, притягивая ближе, глубже, хотя рассудок захлебывался в крике «нет!»? Это была самая страшная пытка — ненавидеть каждое прикосновение и жаждать его продолжения. Предательство собственной плоти.

Мира помогла ей одеться. Платье, присланное с утра пораньше, было выбрано словно с целью поиздеваться. Никаких корсетов, давящих на израненную грудь. Никаких тугих шнуровок, пережимающих синяки. Легкий, струящийся шелк цвета топленого молока, спадающий до щиколоток свободными волнами. Оно скрывало ужас, нанесенный на ее кожу, но не могло скрыть того, как она двигается. Каждый шаг давался с трудом. Ария шаркала, широко расставляя ноги, как старая карга или как всадник, проведший сутки в седле. Каждое прикосновение ткани к внутренней стороне бедра вызывало вспышку боли.

Когда с одеванием было покончено, Мира, помедлив, словно решаясь на что-то страшное, протянула Арии предмет. На вытянутых, дрожащих ладонях лежала маленькая коробочка из черного бархата. На крышке золотым тиснением была выбита эмблема — дракон, кусающий собственный хвост. Герб дома Даркейна.

— Это… это прислал его величество, — голос Миры сорвался на шепот, словно она произносила имя дьявола. — Гонец доставил на рассвете. Строгий наказ: лично вам в руки, госпожа.

Внутри у Арии все похолодело. Нет. Только не это. Она взяла коробочку. Бархат был теплым от рук Миры, но Арии казалось, что он обжигает пальцы ледяным холодом. Она откинула крышку ногтем, и та отскочила с тихим, смачным щелчком.

На подушечке из черного, воронова крыла шелка лежала цепочка. Не та тяжелая золотая цепь, которую он бросал к ее ногам в прошлый раз, как кость собаке. Эта была иной. Тонкая работа, филигрань. Каждое звено — крошечный, почти невидимый глазу механизм, складывающийся в идеально гладкую, невесомую линию. Подвеска в виде дракона была миниатюрной, но при этом пугающе живой — казалось, крошечный зверь дышит. Ария перевернула цепочку и поднесла ближе к свету. На внутренней, скрытой от глаз стороне центрального звена была гравировка. Буквы, выведенные твердой, угловатой рукой гравёра: «Proprietas Regis». Собственность короля.

Мир поплыл. Краски померкли, звуки стихли. В ушах зашумела кровь, приливая к голове с силой девятибалльного шторма. Это была не злость и даже не гнев. Злость — это искра. Гнев — это пламя. То, что поднималось в груди Арии, было Яростью с большой буквы. Это был вулкан, спавший тысячу лет и решивший проснуться именно сейчас. Горячая, ослепляющая волна поднялась откуда-то из живота, затопила легкие, застлала глаза красной пеленой.