Неужели наши похитители надеются на помощь каких-то безродных девчушек из-за непонятно чего, ссылаясь на духовное родство и чувство справедливости? Деньги, полученные за работу подменышами, они наверняка успел поделить между собой, и даже если "благородно" оставили нам самим хоть что-то, то явные гроши. Сами-то ничуть не лучше: девчонок похитили, и неизвестно ещё что с нами надумают сделать...
Повисла тяжелая, гнетущая тишина, нарушаемая лишь мерным скрипом колес да всхлипами темноволосой девушки, которая, кажется, полностью растерялась и не знала, что ей делать и что говорить. Я лихорадочно соображала, листая в голове возможные варианты развития событий и пытаясь просчитать их последствия. Если согласиться — нас, скорее всего, используют как пушечное мясо или, что еще хуже, как живой щит, а потом все равно убьют, чтобы не оставлять свидетелей. Если отказаться — вполне вероятно, что нас либо убьют прямо здесь, либо, что ещё страшнее, отдадут тем двоим, которые сидят у входа и уже откровенно раздевают их глазами, предвкушая развлечение. Варианта "спастись и вернуться домой" в этом раскладе просто не существовало, и от этого осознания накатывала такая дикая, выматывающая душу тоска, что хотелось завыть в голос, как раненый зверь. Но за эти годы я научилась держать лицо, научилась прятать истинные эмоции под маской вежливого спокойствия, и сейчас этот навык пригодился как никогда. Я заставила себя дышать ровно, расслабила мышцы лица, насколько это было возможно в нашем положении, и приняла единственно верное, как мне показалось, решение — тянуть время, изображая сомнение и испуг, чтобы усыпить бдительность похитителей и выиграть хоть несколько часов, за которые может случиться что угодно.
Мира, почувствовав рядом с собой моё напряженное молчание, приоткрыла глаза и встретилась со мной взглядом. В этом коротком, мимолётном обмене взглядами между нами проскочило нечто, понятное только им двоим — то незримое понимание, которое возникает между людьми, прошедшими вместе через ад и научившимися доверять друг другу без слов. Я едва заметно качнула головой, призывая Миру молчать и не вмешиваться, и подруга послушно опустила ресницы, снова притворяясь обессиленной и почти безразличной ко всему происходящему. Незнакомая же девушка, явно не обладающая нашей выдержкой и опытом притворства, продолжала мелко трястись и кусать губы, глядя то на Артура, то на его подручных расширенными от ужаса глазами, и было очевидно, что она готова разрыдаться в голос в любую секунду. Артур, внимательно наблюдавший за всеми тремя, перевел взгляд на меня, видимо, почувствовав скрытый стержень, и слегка прищурился, будто пытаясь прочитать мои мысли.
— Ты, — обратился он ко мне напрямую, и от этого внезапного внимания по спине пробежал холодок. — Ты дольше всех молчишь. Что скажешь? Понимаешь, о чём я говорю? Или тоже будешь плакать и причитать о несправедливости, как твоя подруга? — он кивнул на темноволосую, которая действительно уже начала тихо подвывать, уткнувшись лицом в колени.
Я глубоко вздохнула, собираясь с мыслями, и подняла на Артура прямой, насколько это было возможно в моём положении, взгляд. Я не стала изображать истерику или, наоборот, показную храбрость — и то, и другое было бы одинаково подозрительно для такого человека, как он.
— Я понимаю, что выбора у нас особого нет, — сказала тихо, но твёрдо, стараясь, чтобы голос не дрожал. — И я понимаю ваши аргументы. Но я не понимаю одного: чем мы, три девчонки, которые всю жизнь только и делали, что притворялись кем-то другим, можем помочь революции? Мы не умеем воевать, не умеем убивать, мы даже стрелу из руки подруги вытащить боимся, потому что не знаем как, чтобы не сделать хуже. — говорила правду, чистую правду, и это было лучшей маской — говорить правду, но не всю, уводя разговор в сторону от главного. — И что будет с нашими семьями, если нас увидят с вами? Их же сразу казнят, даже не разбираясь, по своей воле мы или нет. Вы об этом подумали, когда нас похищали? — я позволила себе легкую нотку горечи в голосе, и Артур, кажется, на мгновение задумался над моимм словами, что было уже маленькой, крошечной победой. Двое других мужчин переглянулись, и в их взглядах промелькнуло что-то похожее на сомнение, но тут же исчезло, сменившись привычной тупой злобой.
— Умная девочка, — протянул Артур, и в его голосе послышалась насмешка, но не злая, а скорее оценивающая, как у человека, который нашел интересный экземпляр в куче никчёмного хлама. — Это хорошо. Мне умные нужны. А что касается твоих вопросов... — он подался чуть вперед, и я невольно отшатнулась, ударившись спиной о борт телеги. — Вы будете не воевать. Вы будете делать то, что умеете лучше всего — притворяться. Вы же подменыши принца, верно? — он обвёл взглядом всех троих, и я внутренне похолодела, поняв, что он знает о нас гораздо больше, чем мы думали. — Вы умеете копировать его манеры, его голос, его походку. Вы знаете дворец изнутри, знаете распорядки, знаете, где какие ходы, где стража, где тайные проходы. Вы — идеальное оружие, если применить его с умом, — он говорил это с такой спокойной уверенностью, что стало дурно. Мой главный страх, что нас используют вслепую, оправдывался самым страшным образом. — А семьи... Что ж, — Артур пожал плечами, — если мы победим, ваши семьи станут семьями героинь. Если проиграем... — он не договорил, но это и не требовалось. И так было ясно, что в случае проигрыша их всех ждет мучительная смерть, и семьи не пощадят. Мира, услышав это, застонала сквозь зубы, и я увидела, как по её щеке скатилась слеза — подруга явно переволновалась, ведь всегда умела скрывать эмоции так же хорошо, как я сама.
Темноволосая девушка, которую, как выяснилось позже из обрывочных фраз, звали Линой, и она действительно была еще одной подменой для принца, которую держали отдельно от основной группы, разрыдалась в голос, запричитав что-то нечленораздельное о матери и младших сёстрах. Один из мужчин у входа не выдержал и грубо рявкнул на неё, веля заткнуться, иначе он её быстро успокоит по-своему. Лина испуганно замолкла, только плечи её вздрагивали от беззвучных рыданий, и это зрелище было настолько жалким, что даже у меня, привыкшей ко многому за годы службы, сжалось сердце. Артур поморщился, видимо, недовольный этой вспышкой эмоций, но ничего не сказал своим людям, только махнул рукой, приказывая им не дёргаться.
— В общем, расклад такой, — подвёл он черту под разговором, вставая с корточек и разминая затекшие ноги. — Едем мы в одно место, там вас приведут в порядок, накормят и объяснят, что от вас требуется. Если будете слушаться и делать, что скажут — останетесь живы и, возможно, даже получите награду. Если будете глупить и пытаться сбежать... — он многозначительно посмотрел на них, и нам стало ясно, что угроза эта не пустая. — С вами будут говорить уже не я, а мои парни, — кивок в сторону двоих, — а они не любят много болтать. Особенно с красивыми девушками.
После этих слов Артур отвернулся и полез к выходу из телеги, переговариваясь о чём-то с возницей, и я наконец смогла перевести дух и сосредоточиться на том, что можно сделать прямо сейчас, в этой трясущейся деревянной клетке. Первым делом попыталась незаметно ослабить веревки на запястьях, но те были затянуты профессионально, опытной рукой, и только больнее впивались в кожу при любой попытке пошевелить руками. Тогда я переключила внимание на подруг. Мира сидела с закрытыми глазами, дышала тяжело, с хрипами, и я увидела, что рана на руке воспалилась — кожа вокруг повязки покраснела и припухла, а от самой Миры исходил неприятный жар. Если подруге не оказать помощь, она может умереть от заражения крови раньше, чем мы доберёмся до места назначения. Лина, успокоившись немного, сидела, тупо уставившись в одну точку, и было понятно, что девушка находится в глубоком шоке и не скоро придет в себя. Я понимала, что рассчитывать можно только на себя, и от этого понимания накатывала такая усталость, что хотелось просто лечь и закрыть глаза, забыв обо всём. Но нельзя. Не сейчас. Я должна выжить и вытащить Миру, а для этого нужно мыслить холодно и расчётливо, как учили во дворце, как бы цинично это ни звучало.
