— Блоган, давайте начнём с того, что я задам несколько вопросов, — наконец прервала его поток сознания Юстафия, когда все трое расположились в пустующем классе. До сих пор из Осота били ключом разрозненные сведения, в которые Грач даже не пыталась вслушиваться.

— Ох, да! Правда что. Вы же тут следователь, — улыбнулся тот. Ехидства в тоне Юстафия предпочла не заметить и посчитать, что оно ей привиделось. — Слушаю внимательно, что вы хотели спросить?

— К давней истории особняка мы обратимся позже, а пока начнём с Икрата Хомяка, покупки им и перестройки дома. И того периода, когда «Сорочье гнездо» было обитаемым.

Последующий допрос Подорожник слушал с интересом и — что уж там! — с восхищением. Было чему поучиться, он сам так не умел. Юстафия ни разу не позволила историку погрузиться в малоинтересные ей дебри, выясняя ответы на интересующие вопросы дотошно и последовательно.

Осот подтвердил давний интерес Хомяка к дому. На самом деле туда постоянно лазали какие-то мальчишки и почти все в своём детстве проходили период увлечения проклятым особняком и его историей, просто кто-то перебаливал в лёгкой форме, а у кого-то это переходило в хроническую. Постоянно придумывали некие ценности, спрятанные внутри, но у каждого поколения это было что-то своё, ни одной устойчивой легенды не ходило. Так что понять, что именно заинтересовало Хомяка, вот так сразу не удалось.

Уверенно ответить, какие стены сохранились при перестройке, историк не мог: старых планов дома не осталось, новых тоже не было. Но зато готов был поручиться, что оптограммы, привлекшие внимание Юстафии, остались от Сороки.

— Да-да, вот эти самые! — обрадовался он предъявленной страховидле. — У меня тоже пара есть… исключительно в музейном запаснике, не подумайте дурного! — поспешил заверить он. — Мы здесь, при школе, с ребятами собираем небольшой музей города и надеемся, что когда-нибудь он вырастет в большой и настоящий. Детям такие образины не очень-то покажешь… То есть дети-то куда менее впечатлительные, да вот директор наш не одобряет, приходится соответствовать!

— Насколько они старые, эти оптограммы? Вы проводили экспертизу?

— Где уж нам. Но был тут один энтузиаст изобразительного искусства… До войны ещё, погиб, бедолага, в самый первый год. Добровольцем ушёл, а вы же знаете, как тяжело тогда было!..

— Что он сказал об оптограммах?

— Вероятнее всего, не позже сотого года. Девяносто четвёртого, если точнее, что-то там новое в этом деле открыли, я не запомнил. Но это не главное, вы же обратили внимание на очень необычный сюжет? Они все такие! Как полагаете, как подобное возможно?!

— Я не строю предположений на основе столь скудного материала, — уклонилась от ответа Юстафия. — А что ещё из «Сорочьего гнезда» оказалось у вас в музее?

— О, прекрасный вопрос! Идемте, я охотно всё покажу! — оживился он.

Несмотря на все восторги Осота, в его коллекции из старого дома было очень мало интересных инквизитору вещей. Да, бесспорно, многие из них представляли художественную ценность, кое-что досталось музею даже от первых хозяев. Например, красивым часам в резном деревянном корпусе было больше трёхсот лет, принадлежали они руке довольно известного мастера и сейчас стоили больших денег. Всё это годилось для музея, и весьма приличного, но к загадкам особняка отношения не имело.

Из необычного попалось несколько географических карт с толстой тетрадью описаний. Выглядели они понятно и привычно, с соблюдением общепринятой масштабной сетки и условными топографическими обозначениями. Странность состояла в том, что таких мест в природе не существовало. Юстафия с ходу подобного бы не определила, не настолько хорошо она знала географию, но это своевременно пояснил Осот.

А ещё имелась пара старинных граммофонных пластинок столетней давности без опознавательных знаков.

— И что на них записано? — полюбопытствовала Грач. — Можно как-то прослушать?

— К сожалению, с этим трудности. Есть граммофон из «Сорочьего гнезда», но он сломался несколько лет назад, всё никак не починим. Запись… Весьма гнетущее она производит впечатление, вот что я скажу. Несколько голосов говорят на непонятном языке — или языках. И голоса эти под стать изображениям на оптограммах, если вы понимаете, о чём я, — глянул он заговорщицки. — Словно бы потусторонние. Конечно, я могу допустить, что это какой-то из редких диалектов нашего мира, и зловещими речи кажутся из-за хрипов старого проигрывателя и плохого качества записи. Но… простите, товарищ инквизитор, при всех прочих — не могу!

— У вас, как я понимаю, есть теория, объясняющая все странности? — подбодрила Юстафия.

— О, разумеется. Если подумать, догадаться нетрудно, — снисходительно улыбнулся он. — Я совершенно уверен, что Сороки нашли проход в другой мир и пользовались им. Отсюда и благосостояние рода, никто из членов которого не состоял на службе, не владел хорошими землями, производствами или рудниками. Оптограммы, карты, записи разговоров — это же явно результаты исследования соседнего мира! Или нескольких миров. Да и таинственное исчезновение людей это прекрасно объясняет: портал всё ещё существует! — торжественно заключил он с блеском в глазах.

Спорить Юстафия не спешила. Не только потому, что спорить с фанатиками бесполезно, а Осот явно был фанатиком. В кажущихся бредовыми рассуждениях имелось немалое рациональное зерно. Грач не верила в то, что одна семья втихую открыла секрет путешествия между мирами, но и полностью отрицать такую вероятность нельзя, учитывая исторический опыт.

Каждый ребёнок знал, что люди пришли в этот мир из своего, вероятно гибнущего. Больше трёх тысяч лет прошло с того момента, который сейчас называли Столпотворением. Официальная версия тех событий гласила, что две сотни магов открыли проход в этот мир — или, вернее, создали его, — а сами превратились в каменные Столпы, закрепившие ткань нового мира и не позволившие ему схлопнуться. Следом за ними пришли выжившие.

В те годы границы были достаточно тесными, но потихоньку мир рос. Он растягивался, как мягкое тесто, под весом расходящихся в разные стороны разумных. Поначалу граница, до которой можно было добраться от Столпов, находилась совсем близко, но люди селились к ней впритирку, и края всё отдалялись и отдалялись.

Столпы были основой мира — и магии, проводниками силы в мир. Магия зарождалась только в детях людей, связанных со Столпами, и на этом долгое время зиждилась власть аристократии. Кровью пары окроплялся Столп во время брачного обряда, и это позволяло сохранять наследственную власть и магию. Поначалу.

Долгое время эти устои никто не мог оспорить, но мир продолжал расти, порой даже рывками, когда в него вдруг попадали такие же беженцы, как и люди. Последним и самым ярким примером стало сравнительно недавнее, и трёхсот лет не прошло, явление драконов вместе с их горами.

В какой-то момент землетрясение разрушило несколько окраинных Столпов, и в этой местности безо всякой кровной привязки начали рождаться маги, равно как и на остальных новых землях. Всё это особенно массово происходило в Белоземье, что закономерно: три тысячи лет назад княжеству достался скромный клочок земли на окраине. Тогда никто не задумывался, что это — счастливый билет и с годами Белоземье станет самым большим государством заметно разросшегося мира.

Аристократия старалась сохранить власть, безродных магов поражали в правах, преследовали, но бесконечно это, разумеется, продолжаться не могло. Недавно, в девяносто первом году — три тысячи сто девяносто первом от Столпотворения, если точнее, — началось то, что теперь называли Столпорушением. Великий переворот, гражданская война, низвергнувшая в Белоземье основы прежнего мира — и Столпы, на которых тот покоился. Теперь официальная доктрина утверждала, что эти каменные истуканы не порождали магию, а ограничивали её, так что в стране после переворота не осталось ни одного целого. И маги продолжали рождаться, причём даже в большем количестве, чем лишь укрепили идеологов революции.