— А что, водопровод и канализацию в Москве уже отменили?

— Ещё не открыли.

— А мы и едем их открывать.

Усмехаюсь в ответ:

— Ну, тогда потерпишь нужду. Или сходишь в общественную уборную на Тверской.

Деланно морщится:

— Ой, я неприхотлив. На фронте хорошо если есть ведро.

Киваю. Это да. И если есть хотя бы палатка. В любом случае, я просто подкалываю. Вполне себе ватерклозет есть и в нашем поезде, и в Петровском дворце, и даже, не поверите, в Кремле. Водопровод мы строили долго. С Мытищинских ключей шла система чугунных труб. В точках водозабора были поставлены черные медно-серебряные вентили и запорные механизмы для дезинфекции. Водоразборные колодцы-колонки размещали в крытых остеклённых павильончиках, как правило при церкви. Или рядом с полицейским постом. Во избежание! Трубы обложили кирпичными галереями, стыки обматывали промасленными канатами, залив предварительно сплавом серебра и цинка. Как и метал для вентилей, готовили те сплавы на нашем со Строгановым Карельском заводе. Там не знали куда потом везут эти чушки. А рабочие в Москве и Питере думали что это медь. И градоначальники так думали. Так что недешево мне обошлось благополучие столиц. В Ростокино кинули акведук. И всё для сохранения чистоты воды. Грунтовые воды загрязнены из клоак, именуемых «реки Первопрестольной». Экономя на золотарях москвичи гадили везде. Оттого к моему царствию на весь город осталось только три пригодных для питья колодца.

Я смутно помнил о чуме. И о прошедшем в годы русско-турецкой войны от неё бунте. От того спешил. Два года назад первую очередь ввести успел. Теперь вот водопровод по специальному мосту достиг Замоскворечья и оттуда Якиманки. Спрятав три провонявших речушек в такие же трубы вопрос с бесплатной канализацией город тоже почти решил. Так что я удивлюсь если москвичи не будут меня любить. Им и петербуржцам на меня точно грех обижаться.

Чистота требует жертв. Меньших чем эпидемия, но зато от каждого. Потому водопровод, и фонтаны, и бюветы, и канализация, которая уводит нечистоты из города. И страшные наказания, за выплёскивание помоев на улицы и в канавы. Штрафы, публичная порка на площадях при стечении народу, а особо отличившиеся могли и в Сибирь поехать.

Там экология хорошая.

Или поближе — на Урал. Который чугун для этих столичных труб и лил. Англия после Пятилетней войны просела в запросах на наш металл, потому пришлось поддержать моих промышленников заказами и ассигнациями. Потому может отказаться от крепостничества я их и убедил. Не сразу. Но, убедил. Заказы только тем, кто освободит своих и будет работать по новым правилам.

Вот, как я с компаньонами. С тем же Строгановым.

Делай, как я, короче.

А мимо меня с компаньонами тоже конечно лишний рубль не проплыл. Но, об этом мало кто ведает. Кто ведает — уважает. А остальные узнают — так им тоже грех обижаться.

МОСКОВСКАЯ ГУБЕРНИЯ. ХАМОВНАЯ СЛОБОДА. 10 июля 1773 года.

Неделю мы уже в городе. В пятницу открыли сквозное сообщение между столицами. На следующий день без помпы запустили городскую канализацию. А в воскресение с салютами пустили воду в вторую очередь Мытищинско-Московского водопровода. Два дня мы с сыном от всех сопутствующих этому празднеств отходили. К Павлу с первым поездом жена приехала. Так что он с Екатериной Романовной все дни ходит по культурным мероприятиям. А меня вот московский главнокомандующий в гости везет. Думал вот к себе на Остоженку, ан нет. Камер-Коллежский вал мы проехали. Москва кончилась.

Есть у меня одна догадка! Пётр Дмитриевич, большой радетель о Москве, канал вот Отводной в Кабинете Министров пробил. «С привлечением филантропических средств». Да и «третью очередь водопровода» сверх первоначального плана проложил. В Хамовную слободу, через свою Остоженку. Личные деньги вложил, деньги полотняного нашего «барона» Ивана Тамеса привлёк… Хотя, какого Иван? Джон он, и отец его был Джон. Тамесы уже третье поколение в России. Много у нас таких Иванов Ивановичей. Я вот на ДОНБАСС двенадцать лет как Бенджамина Хантсмана завлёк. С его уникальной технологией и квакерами ненавидящими рабство. Развернулся там Вениамин Вилеммович, и угольные шахты и заводы плавильные уже запустил. Помог я ему конечно с переездом и капиталом. А то его-то завод у Шеффилда спалили бунтовщики. Зато теперь сталь Новороссии покупают и во Франции.

— Пётр Дмитриевич?

— Да, Государь.

— Куда ты меня везешь?

— Сюрприз, — отвечает Еропкин, — немного уже.

Пётр Дмитриевич Еропкин — московский главнокомандующий.

Киваю.

Думаю, на полотняные заводы он меня везет. Что в этот раз? Новые ткани? Или Семён Срубов свой автоматический ткацкий станок обновил? Самородок, конечно, тут не отнять. Обтесали только немного на вечерних курсах при университете. Тот же Тамес дарование это в своей предзаводской школе и «открыл». А всего-то стоило встряхнуть купчин в пятьдесят третьем году за «доведение вольных суконных людей до бунта». Определённые виновными поехали развивать Урал и Сибирь. По профилю: ставить там на новых условиях полотняные да прядильные фабрики. Остальные воспылали большой любовью к вольному труду и прогрессу. Ещё бы не воспылать. Я на обновление их фабрик не малые деньги под лизинг зарядил. Зато теперь у нас эта отрасль «не хуже англицкой».

Остановились.

Так. До фабрики не доехали. Хамовного двора палаты.

Небольшое строеньице.

Ба! Щепин. Никак кто из купцов новую больничку для рабочих открыл. Не на одних дворянах держава моя стоит. Но и на таких вот специалистах и купечестве. Скрепы Империи!

— Здравствуйте Ваше Императорское Величество!

— Здравствуйте и вы, Константин Иванович.

С Еропкиным головами они отсолютовались. Значит с утра виделись. Что же меня ждет за удивление…

— Посмотрите Государь, на журналы опытов.

Щепин открываете толстенный журнал. Пробегаю записи на латыни. Не зря зубрил его в Киле.

Однако.

— Все выжили?

— В экспериментальной группе все, Государь.

Радость во мне прямо бурлит. Но держусь. Сколько я уже здесь обжигался.

— Как к вы этому пришли.

— Так, Государь, я, когда во время карантина в Киеве был, — поясняет лекарь, — так заметил, что работники одной красильной фабрики не болели, и женщины, что в рыжее дешевым средством оттуда в рыжее красились.

— Каким средством?

— Да, ржевский купец Терентий Волосков пять лет, как химическую замену синильника открыл, оно, когда на ткани так прямо немецкое индиго, а на волосах рыжее значит.

Волосков, Волосков… То ли Андрей, то ли Михайло Васильевич, кто-то из них мне о нем говорил. Спрошу по приезду. Андрея. Граф Ломоносов-старший в прошлом годе нас оставил. Светлая ему память.

Я перекрестился.

Другие повторили за мной.

— Я что же там за краситель такой.

— Разный он, вот формула основы, — Щепин изобразил на листе

Анилин…

В голове что-то закрутилось. Даже всплыло. Из маминых и жениных учебников фармакологии двадцатого века. Идиот! Как же я не вспомнил этого раньше.

Антибиотики сейчас не создать. Ну если только для мазей или плесенью прямо к ранам прикладывать. Но не в кровь. С сывороткой конской от чумы и энцефалита тоже пока не заладилось.

— Покажите, — смотрю прямо в глаза Щепину, — покажите мне порошок.

Щепин наклоном головы подзывает лаборанта. Тот подает из шкафчика баночку.

Белый. Напрягаю память. Похож.

— При какой температуре плавится? — спрашиваю.

Врач и лаборант переглядываются.

— Около ста шестидесяти пяти градусов Цельсия-Штремера.

Похож. Очень похож.

— Стрептоцид, — проговариваю медленно, — на людях пробывали?