Не будем забывать и о сопутствующих фактах истории идей: после каждого революционного переворота мы плодотворно принимали свою все более глубокую укорененность в природе, примирялись с натурализмом и открывали бесчисленные новые горизонты для дальнейшего понимания. А значит, весь этот шум и ярость регрессивных сил антропоцентризма в конечном счете лишены всякого смысла — нас не ждет никакой «конец света», никакой экзистенциальный крах или катастрофа духа, если мы примем то, что в любом случае несет просвещение, освобождение и истину.
Существует еще одна причина, по которой парадокс Ферми представляет собой последнее и величайшее испытание для коперниканства; я неоднократно намекал на нее в этой книге, и она тесно переплетена с логистическими гипотезами, описанными в главе 7, и астроинженерными проектами, рассмотренными в главе 8. Если практические поиски в рамках SETI до сих пор были преимущественно антропоцентрическими, ориентированными главным образом на существ, подобных нам самим — за редкими исключениями вроде исследований в духе Дайсона, таких как обзор Ĝ или другие работы, упомянутые в разделе 8.2, — то их результаты, к сожалению, гораздо менее значимы, чем обычно наивно полагают.21 Если рыбак использует сеть, сплетенную так, что в нее попадает только рыба крупнее 50 см, ему не стоит особо удивляться, если большую часть времени он будет возвращаться домой голодным. Подвыборка цивилизаций, похожих на нашу нынешнюю, по многим ранее высказанным причинам может не быть репрезентативной для всего множества (или для области высокой сложности астробиологического ландшафта22). Нам также следует спросить: что на самом деле означает быть похожими на нас самих — не на то, какими мы являемся сейчас, а на то, какими мы будем в наиболее типичные моменты нашей совокупной истории? Это отнюдь не очевидно, и у сторонников «гуманистического антропоцентризма» здесь может быть спасительная оговорка: возможно, например, что человечество (или нечто достаточно похожее) просуществует еще миллиард лет, и в этом случае вполне вероятно, что наши потомки опробуют многие или даже все возможные конфигурации цивилизаций, включая те, что радикально отличаются от наших сегодняшних представлений. Иными словами, некоторые или большинство наших потомков будут достаточно чуждыми, чтобы их можно было эффективно сопоставить с гипотетическими инопланетянами современности. В 1930 году, вдохновленный футуристическими идеями Дж. Б. С. Холдейна, Олаф Степлдон в своем романе «Последние и первые люди» набросал величественную картину межпланетного человечества, генетически модифицированного для жизни на различных планетах и спутниках. Этот процесс был назван пантропией другим классиком научной фантастики, Джеймсом Блишем.23 В этом степлдоновском видении все еще оправданно объединять многие правдоподобные и, казалось бы, разнородные формы галактических софонтов в нечто человекоподобное в целом, включая многие поколения будущих людей или постлюдей. И это ведет нас непосредственно к ключевому моменту эволюции человека и, пожалуй, к самой важной теме во всех исследованиях будущего.
9.2. Как важно быть постбиологическим
В нескольких местах этой книги постбиологическая эволюция упоминалась либо как контекст для некоторых из предлагаемых решений (например, трансцензия или «Великие Древние»), либо как процесс, подрывающий некоторые из базовых допущений (например, «галактическое расстройство желудка»). Кроме того, это одна из наиболее прочных точек соприкосновения между астробиологией, с одной стороны, и исследованиями будущего, а также биоэтикой — с другой. С определенной точки зрения, она уже здесь. Идущие сегодня споры об улучшении человека с помощью препаратов, протезов, имплантатов, интерфейсов «мозг — компьютер» и так далее — лишь вершина айсберга, самые первые предвестники того, что с высокой долей вероятности станет центральной темой будущего человечества. Если мы слегка отдалимся и взглянем на картину шире, как во временном аспекте, так и в плане структурных параметров, мы увидим устойчивую тенденцию к замене биологических механизмов более долговечными и надежными, созданными намеренно. В долгосрочной перспективе — но не столь долгой, как эволюционные или астрофизические масштабы времени! — это неизбежно приведет к постбиологической цивилизации.
Многие авторы указывали на это. Например, Пол Дэвис в своей короткой, но весьма познавательной и провокационной книге «Жуткое молчание» пишет:24
Через миллион лет, если человечество не погибнет до тех пор, биологический разум будет рассматриваться лишь как повивальная бабка «настоящего» разума — мощного, масштабируемого, адаптивного, бессмертного, который характерен для машинного царства. После этого машинный разум будет стремительно наращивать свою мощь и возможности, пока не столкнется с фундаментальными ограничениями, налагаемыми физической средой, какими бы они ни были...
Точно так же мы можем ожидать, что любой развитый биологический внеземной разум уже давно перешел в машинную форму. Если мы когда-либо установим контакт с инопланетянами, мы будем общаться не с... гуманоидами, а с гораздо более совершенной, специально созданной системой обработки информации.
Очевидно, что последствия для практических проектов SETI и, более того, для самой методологии SETI колоссальны — и весьма показательно, что они были замечены лишь недавно.25 В сочетании с идеями межзвездной колонизации и астроинженерии постбиологическая эволюция полностью меняет правила игры: нам нет необходимости — и, более того, не следует — ориентироваться в наших поисках в рамках SETI на обитаемые планеты и околозвездные обитаемые зоны. Вместо этого нам надлежит сосредоточиться на регионах с наибольшим количеством ресурсов, включая металлы и энергию, а также с низкими рабочими температурами как на наиболее подходящих местах для оптимизированных вычислений. Исследование теплых и влажных мест не имеет особого смысла. Кругам, занимающимся SETI, также следовало бы очень, очень живо интересоваться разработками в таких областях, как гипервычисления, квантовые вычисления и искусственный интеллект (интерес к которым до сих пор заметно отсутствовал, за несколькими похвальными исключениями), поскольку они, по всей видимости, способны предложить свежий взгляд на пространство параметров, описывающее развитые машинные разумы нашего собственного постбиологического будущего, равно как и постбиологическую эволюцию в других уголках Вселенной.
Стратегические допущения, лежащие в основе как большинства поисков в рамках SETI, так и размышлений о проблеме Ферми, также подрываются возможностью постбиологической эволюции. Как уже обсуждалось в связи с такими гипотезами, как трансцензия (как гипотеза) или «Жизнь на окраине», концепция экспансии с целью «заполнить все экологические ниши» может оказаться вымыслом, навязанным нам нашей собственной биологической природой и эволюционным прошлым (смертоносные зонды могут быть исключением из этого правила, требующим более детального изучения). Если многие аспекты человеческого поведения — и, как следствие, поведения других биологических софонтов — находятся под сильным влиянием эволюционного багажа вида, вполне разумно прийти к выводу, что переход в постбиологическую сферу устранит необходимость в таком поведении. То же самое относится и ко многим культурным особенностям. Если такие дисциплины, как социобиология или эволюционная психология, претендуют на объяснение многих аспектов человеческой психики и поведения, то эти аспекты окажутся маргинализированы или вовсе исчезнут, если человечество перейдет в постбиологическую сферу. (Хотя, конечно, это не означает, что мы останемся без объяснений психологических или культурных особенностей, поскольку они будут предоставлены будущей постсоциобиологией или постбиологической эволюционной психологией.)
