Втягивает ли нас, зрителей «Выставки эстампов», тоже внутрь самих себя в силу того, что мы на нее смотрим? Не совсем. Нам удается избежать этого конкретного вихря благодаря тому, что мы находимся вне системы. И когда мы смотрим на картину, мы видим то, чего молодой человек определенно видеть не может, — например, подпись Эшера «MCE» в центральном «пятне»... Таким образом, мы, находясь снаружи, можем знать, что «Картинная галерея» по сути своей неполна — факт, который молодой человек внутри нее никогда узнать не сможет.
Хотя для создания подобного образа требуются огромные усилия абстракции и творческого размышления, я полагаю, что многие из наших проблем с антропоцентризмом проистекают из отсутствия еще одного уровня наблюдения/моделирования, который нам необходимо наложить на «Выставку эстампов», чтобы по-настоящему учесть место нашего разума — и любого разума, достаточно похожего на наш, — во Вселенной. Даже если наше познание является довольно общим и типичным, капризы и возможности эволюции — как биологической, так и культурной — могли создать узкий, совершенно нетипичный фильтр. Поскольку он редко эксплицируется — и уж точно не рекламируется за пределами эзотерических кругов философии науки, — я буду называть его неявным фильтром. Будучи помещенным между нами и эволюционной петлей, этот дополнительный слой создаст иллюзию исключительности, ложный взгляд с «высоты птичьего полета» (или, что более спорно, «взгляд Бога»). «Пятно» все еще здесь, но оно приобретает новый смысл. Если неявный фильтр достаточно сложен, то и этот смысл может быть столь же сложным, обретая структурную значимость, и — что крайне важно с точки зрения этой книги — мы не сможем апостериори распознать в нем дефект или нечто неуместное либо из ряда вон выходящее.
Неявный фильтр символически показан на рисунке 9.1. Мы не раз сталкивались с ним в этой книге, в частности при обсуждении гайанского окна, «Перманентности» и устойчивого развития. Люди используют весьма специфические инструменты (включая весьма специфические когнитивные инструменты) для получения представлений о мире, включая мир искусства и творчества. Утверждать, будто парадоксальный характер некоторых аспектов нашего представления зависит исключительно от самого мира или обусловлен исключительно неадекватностью нашего когнитивного инструментария, — это упрощенческое высокомерие, свидетельствующее о том, что мы не понимаем сути вопроса. У цепи познания нет ни настоящего начала, ни конца; говоря логически, вся возможная эволюция уже произошла. Мы можем лишь обсуждать, допускает ли космология существование достаточно большого мира, чтобы все эти эволюционные траектории могли реализоваться. С недавним появлением различных концепций мультивселенной и идей создания вселенной в лаборатории кажется, что космологическая помощь действительно не заставит себя ждать.
Рисунок 9.1 Символическое представление еще одного уровня понимания и перспективы, необходимого нам для решения фундаментальных космологических и астробиологических проблем.
Источник: предоставлено Слободаном Поповичем Баги
В разделе 9.3 я кратко рассмотрю новую многообещающую науку и технологию распределенного познания. На данный момент нам потребуется лишь один из ее базовых постулатов: наша нервная система не формирует репрезентации мира; она может лишь формировать репрезентации взаимодействий с миром. Даже само наблюдение как базовое взаимодействие подчиняется этой непреложной истине. В современной количественной науке мы смотрим на мир сквозь призму дискретных численных моделей, облегчающих объяснение и прогнозирование. Наш выбор методов и подходов к моделированию, отбор явлений, которые следует включить или проигнорировать, то, как мы справляемся с проблемами, возникающими при обработке информации, место, которое мы отводим результатам в общих объяснительных и прогностических схемах, — все это играет свою роль внутри неявного фильтра. Весь этот методологический комплекс порождает множественные эффекты селекции наблюдений, которые, как мы убедились при обсуждении многих предложенных гипотез для объяснения StrongFP (сильный парадокс Ферми), служат главными препятствиями для нашего понимания.
Однако неявный фильтр действует не только на уровне методологии — он работает и на эволюционном уровне. Величайшая одиссея в истории человечества, его космическая судьба (как в буквальном, так и в метафорическом смысле) — все то, о чем проповедовали такие «гласы вопиющих в пустыне», как Николай Фёдоров, Константин Циолковский, Олаф Стэплдон, Артур Кларк и Ричард Бакминстер Фуллер, — никогда не сможет быть по-настоящему осмыслена без ответа на ключевую загадку, сформулированную Ферми 70 лет назад: «Где все?» От трудных вопросов никуда не деться. Как бы сильно мы ни стремились избегать этих проблем, откладывать их решение и изворачиваться, используя весь арсенал риторики, мнимые лазейки, недоразумения, обвинения в сомнительных связях (с псевдоучеными или политическими идеологами), в конечном счете нам придется признать простой факт: либо мы упускаем нечто критически важное, либо нам нужно отказаться от коперниканства и принять то или иное антропоцентрическое мировоззрение.
Эта дилемма беспощадна. Неумолимый марш коперниканства на протяжении последних (почти) пяти столетий неоднократно угрожал нашим заветным мифам и предрассудкам и разрушал их. Знаменитый пассаж, приписываемый Дюбуа-Реймону и повторенный с соответствующими дополнениями Зигмундом Фрейдом, повествует об ударах, нанесенных Коперником, Дарвином и, наконец, самим Фрейдом по иллюзиям человеческого величия — соответственно в космологической, биологической и, в конечном счете, психической сферах. Последняя сфера и без того была весьма шаткой, и подпереть ее, придав ей поистине вселенское значение, можно лишь в рамках множества различных возможных нечеловеческих разумов — отсюда и важность сфер искусственного интеллекта и SETI для этого конкретного философского нарратива.
Это крушение уютных антропоцентрических иллюзий, очевидно, вызвало ответную реакцию и бесчисленные попытки повернуть колесо истории вспять или хотя бы остановить его на месте. Как уже обсуждалось в главе 5, антикоперниканский картель, как это ни парадоксально, сейчас, в XXI веке, живее, чем когда-либо, — именно тогда, когда мы стоим на реальном пороге нашей возможной космической судьбы. В значительной части Сети, СМИ и научной литературы преобладает мнение, что мы уже превратились в зацикленную на себе, поглощенную созерцанием собственного пупка цивилизацию, не имеющую особых шансов на развитие устойчивого космического присутствия и промышленных баз по всей Солнечной системе.9 Мы уже сталкивались с некоторыми подобными аргументами и мемами при обсуждении тем «Самоуничтожение, продвинутая версия», «Устойчивое развитие» и «Галактическое расстройство желудка». Это очень опасный путь, поскольку он препятствует лучшей — и, в конечном счете, единственной — перспективе человечества обрести свою космическую судьбу. И этот вопрос имеет весьма практическое значение. Это прекрасно сформулировал Хойл:10
Много во Вселенной мест, где жизнь существует в ее простейших микробных формах, но лишь немногие поддерживают сложные многоклеточные организмы; а из тех, что поддерживают, еще меньшее число обладает формами, приближающимися к интеллектуальному уровню человека; а из тех, у кого он есть, еще меньшая доля избегает способности к самоуничтожению, которую наделяют их интеллектуальные способности. Подобно тому как Земля находилась в точке перехода 570 миллионов лет назад, так же обстоит дело и сегодня. Призрак нашего самоуничтожения не является далеким или иллюзорным. Он присутствует постоянно, и его пальцы уже лежат на спусковом крючке в любое мгновение дня. Эта проблема никуда не денется и не будет ждать вечно; так или иначе она будет решена, причем почти наверняка в течение одной человеческой жизни.
