Эта интригующая гипотеза использует преобладающий в эволюционной биологии адаптационистский метод объяснения, чтобы доказать, что фаза обнаружимости в смысле, связанном с SETI, представляет собой лишь эфемерную, преходящую стадию в общей астробиологической эволюции. Как утверждает главный герой Шрёдера:38
Правда в том, что мы — разумные животные, но все-таки животные, подчиняющиеся неизбежным законам нашей эволюции. Наши первые теории о внеземном разуме были провиденциальными: мы верили, вслед за Тейяром де Шарденом, что сознание является базовой характеристикой сложных мыслящих сущностей...
Вместо этого мы обнаружили, что даже если вид может оставаться космическим странником на протяжении миллионов лет, сознание, по-видимому, не требуется для создания орудий. На самом деле сознание представляется лишь фазой. Ни один из изученных нами видов не сохранял то, что мы могли бы назвать самосознанием, на протяжении всей своей истории. И уж точно никто не развился до некоего состояния выше сознания.
Ключевая мысль здесь в том, что подобное положение дел не обязательно должно ограничивать нас так сильно, как мы думали до сих пор. Необходимость сознания — это иллюзия. Сознание может быть ненужным для создания орудий; по словам Джулиана Джейнса, оно может быть необязательным и для мышления!39 Влияние этого на наши перспективы SETI драматично, но это лишь самое начало.
Гипотеза, выводимая Шрёдером, весьма сложна и входит, пожалуй, в тройку самых сложных из обсуждаемых в этой книге, поэтому я уделю ей некоторое место, чтобы продемонстрировать, насколько плодотворными могут быть размышления о парадоксе Ферми в самых разных областях исследований. Другая причина кроется в том, что она предлагает нечто большее, чем просто объяснение парадокса Ферми: это совершенно новый — удручающий или возмутительный, в зависимости от чьей-то чувствительности! — взгляд не только на проблему разума во Вселенной, но также на будущее человечества и созданных человеком ценностей:40
В итоге мы получаем селекционистскую теорию разумности: сознание и способность к созданию орудий для космических полетов возникают случайно из бесчисленных комбинаций признаков, которые у подавляющего большинства видов не приносят результатов. Наши исследования выявили тысячи видов, которые «могли бы стать» похожими на нас. У одного из них, к примеру, есть все наши черты, за исключением способности долго оставаться на одном месте. Его представители кочуют по равнинам своего мира, не в силах создать орудия крупнее тех, что они могут унести с собой.
Бесчисленное множество других видов столь же близки к этой планке, но также промахиваются мимо цели, порой из-за отсутствия всего лишь одного-единственного признака.
В этом и заключается суть проблемы (которая является проблемой лишь для главного героя романа, астробиолога; для нас же, стремящихся разрешить парадокс Ферми, это решение): наши оценки и ожидания относительно ключевых когнитивных феноменов, таких как разум или сознание — являющихся прежде всего биологическими явлениями, — ошибочны. Разум имеет значение в общей истории жизни лишь постольку, поскольку он дает эволюционное преимущество, осмысленный ответ на селективное давление меняющейся среды. Сознание же в долгосрочной перспективе может вообще не давать никаких преимуществ. Хуже того, оно может оказаться дезадаптивным и даже фатальным.
Этот подход, заимствованный из биологии, известен как адаптационизм; его главными сторонниками являются такие выдающиеся биологи, как Ричард Докинз и Джон Мейнард Смит, а также современные философы, такие как Дэниел Деннет и Элиот Собер. Адаптация — это признак, закрепившийся в ходе естественного отбора. Термин «адаптационистская гипотеза» можно условно определить как «утверждение, согласно которому данный признак в популяции является адаптацией». Иными словами, естественный отбор — это главная (если не единственная) причина появления и сохранения признаков в данной популяции. Определение адаптационизма, предложенное Собером в его авторитетном учебнике, звучит следующим образом:41
Адаптационизм: Большинство фенотипических признаков в большинстве популяций можно объяснить с помощью модели, в которой описывается отбор, а неселективные процессы игнорируются.
Примеров адаптационистских объяснений множество. Маскировочная окраска птиц и насекомых; лицо инуитов; рога Ontophagus acuminatus; и мириады других наблюдаемых свойств живых существ истолковываются как дающие их носителям преимущество в бесконечных жерновах естественного отбора. Их гены с большей вероятностью будут передаваться на протяжении тысяч поколений естественной истории. Наиболее экстремальная версия адаптационизма иногда называется геноцентризмом; она изложена Ричардом Докинзом и емко выражена в названии его книги-бестселлера «Эгоистичный ген»: гены используют (в достаточно безличном смысле этого слова) организмы для максимально эффективного копирования самих себя во времени.42 С исторической точки зрения может быть любопытно, что истоки адаптационизма обычно возводят к Альфреду Расселу Уоллесу — одному из двух великих эволюционных революционеров, который, как уже упоминалось, был также одним из прародителей современной астробиологии. Со времен его удивительно прозорливой работы «Место человека во Вселенной» в астробиологической мысли всегда присутствовало адаптационистское направление.43
Таким образом, интеллект/разумность — это такой же адаптивный признак, как и любой другой. Адаптивные признаки неизбежно исчезают, когда среда меняется настолько, что любое существовавшее ранее селективное преимущество сходит на нет. В долгосрочной перспективе разум обречен на исчезновение, поскольку его селективное преимущество во времени ограничено постоянно меняющимися физическими и экологическими условиями. (Конечно, подобные признаки могут быть экзаптированы — приспособлены для других нужд — и таким образом сохраниться даже после того, как их первоначальная полезность сойдет на нет.44) За неимением более глубокого понимания природы разумности эта гипотеза ничем не хуже любой другой. То, как ее можно применить на практике в контексте SETI, Шрёдер показывает на примере вымышленной развитой цивилизации, следы которой человеческие межзвездные археологи обнаруживают в какой-то момент времени (очевидно, в достаточно далеком будущем с нашей нынешней точки зрения):45
Они хотели, чтобы их цивилизация существовала вечно — это единственное, что мы знаем о них наверняка. Во всем, что они делали, они строили на века. Свидетельства указывают на то, что они действительно просуществовали очень долго — возможно, миллионов восемьдесят лет. Но на раннем этапе они открыли тревожную истину, которую мы сами только начинаем осознавать. Она заключается в следующем: разумность и способность к созданию орудий — это мощные способы для вида занять новую экологическую нишу. Но в долгосрочной перспективе разумные существа, изготавливающие орудия труда, никогда не оказываются наиболее приспособленным видом для данной ниши... Неважно, насколько вы умны или насколько хорошо планируете: в самой долгосрочной перспективе, на масштабах миллионов лет, виды, эволюционировавшие так, чтобы идеально приспособиться к определенной среде обитания, всегда будут побеждать. А по определению, вид, хорошо приспособленный к данной среде, — это вид, которому не нужны орудия труда, чтобы в ней выжить.
Посмотрите на крокодилов. Люди могли бы заселить их среду обитания — под водой в болотах. Мы могли бы изобрести самые разные хитроумные устройства, помогающие нам там жить, или искусственно осушать болота. Но неужели вы действительно думаете, что за тысячи или миллионы лет не произойдет политических восстаний? Системных сбоев? Религиозных войн? Сумасшедших с бомбами? Как только что-то нарушит работу социальных систем, необходимых для поддержания технологий, крокодилы снова возьмут верх, потому что все, что им нужно делать для выживания, — это плавать и есть.
