Неисключительность представляет собой частное применение более широкого принципа рациональности, отвергающего решения, которые хуже самой проблемы. Австралийский астроном Люк Барнс называет такие варианты решениями по типу «тростниковой жабы», приводя экологический пример, слишком прекрасный, чтобы его не процитировать:54
В 1935 году Управление станций по исследованию сахарного тростника было обеспокоено влиянием местного тростникового жука на посевы австралийского сахарного тростника. Они завезли 102 тростниковые жабы, импортированные с Гавайев, в некоторые районы Северного Квинсленда в надежде, что те съедят жуков. И таким образом проблема была решена навсегда, за исключением 200 миллионов тростниковых жаб, которые теперь считают восточную Австралию своим домом, поедая более мелких местных животных и выделяя яд, который убивает любое более крупное животное, которое охотится на них. Таким образом, решение по типу «тростниковой жабы» — это решение, при котором не задумываются о том, окажется ли конечный результат хуже самой проблемы.
В контексте этой книги к решениям по типу «тростниковой жабы» можно отнести все те, которые требуют маловероятного стечения причин, действующих на протяжении длительных промежутков времени и в огромных масштабах космического пространства, чтобы породить наблюдаемое Великое молчание. Описанная в разделе 1.6 гипотеза Отшельника представляет собой как раз такое решение по типу «тростниковой жабы», которое с азартом нарушает принцип неисключительности. Следовательно, гипотеза Отшельника в ее представленном виде на самом деле не является серьезным кандидатом на решение парадокса Ферми: в лучшем случае она требует маловероятного сочетания причин. Как обычно, к ней — и к другим гипотезам, нарушающим неисключительность, — можно вернуться, если все остальное потерпит крах, но торопиться с этим не стоит. Кроме того, мы можем рассматривать те решения, которые требуют от нас отказа от веских научных доказательств или даже от самого научного метода (например, представленные в разделах 4.2 и 4.3), как особенно вопиющие решения по типу «тростниковой жабы».
Важнейший момент для понимания остальной части этой книги заключается в следующем: неисключительность может и не быть истинной (в том же смысле, в каком подавляющее большинство ученых считают истинными натурализм или научный реализм, поскольку они служат надежными ориентирами на пути к научной истине в любом конкретном вопросе исследования), но у нас все же есть веские причины использовать ее как инструмент для наведения порядка в дебрях гипотез и выполнения классификационной задачи, изложенной в главе 1. В сочетании с другими философскими критериями — научным реализмом, натурализмом, коперниканством и градуализмом — она формирует набор требований (дезидерат) к истинному решению «Великой загадки». Это не означает, что ее статус обязательно такой же; как раз наоборот.
Как без устали (и совершенно бессодержательно) проповедуют креационисты и их идеологические союзники, никакие эмпирические исследования никогда не смогут доказать истинность натурализма. Напротив, только дальнейшие исследования и расширение горизонтов познания позволят нам установить истинностное значение принципа неисключительности — ведь, как подчеркивалось во введении к этой книге, парадокс Ферми является конкретной научной проблемой, разрешимой, в конечном счете, эмпирическим путем. Если человечество не уничтожит себя, а расселится по всей Галактике — либо лично, либо с помощью роботизированных зондов, — немыслимо, чтобы в ту будущую эпоху, скажем, в 22018 году нашей эры, мы все еще ломали голову над этой задачей. Таким образом, в то время наши потомки смогут правильно оценить, действительно ли верное решение (или решения) проблемы является неисключительным. Каким бы ни был ответ, это случайный факт (астробиологической) истории Млечного Пути. Следовательно, неисключительность не стоит в одном ряду с метафизическими (такими как реализм) или эпистемологическими (такими как методологический натурализм) допущениями; она также не зависит от пространственно-временных рамок, в которых мы выбираем работать (таких как градуализм). Как и в случае с коперниканством, мы можем обоснованно надеяться установить истинностное значение неисключительности путем будущих исследований — и объяснить, почему она принимает то или иное истинностное значение. Однако, поскольку эта перспектива не является близкой и, возможно, относится к весьма отдаленному будущему, я считаю оправданным рассматривать ее здесь в качестве философского допущения.55
Неисключительность против жесткости
В связи с принципом неисключительности необходимо сделать еще одно, последнее замечание.
Наиболее общая идея, высказываемая различными авторами под разными названиями, заключается в том, что мы должны стремиться к общему (или «жесткому») объяснению. Но история науки учит нас, что иногда это невозможно. Например, температура поверхности планет и других тел в Солнечной системе в целом объясняется их расстоянием от Солнца и их альбедо. При фиксированном значении альбедо объекты, расположенные ближе к Солнцу, теплее тех, что находятся дальше; при фиксированном расстоянии теплее те, у которых альбедо ниже. Это кажется вполне изящной объяснительной схемой, имеющей широкую эмпирическую поддержку. Однако температуру на поверхности Венеры невозможно объяснить подобным образом — она попросту слишком горячая, учитывая ее расстояние от Солнца и ее (очень высокое!) альбедо. Причина столь высокой температуры ее поверхности оставалась загадкой до тех пор, пока Карл Саган и другие исследователи не поняли, что именно особая, экстремальная форма парникового эффекта постоянно поддерживает столь высокую температуру на Венере.56 В этом, признаться, схематичном примере, хотя с философской точки зрения мы предпочли бы, чтобы температура всех планет неисключительным образом объяснялась гипотезой зависимости от расстояния и альбедо, сама природа преподнесла нам исключение, когда начальные условия (или условия в достаточно далеком, ненаблюдаемом прошлом) привели к тому, что более адекватной оказалась иная объяснительная гипотеза.
Мы можем представить себе аналогичную ситуацию и с парадоксом Ферми. Например, у нас мог бы быть сценарий, при котором 95 процентов софонтов в Галактике уничтожают себя после изобретения ядерного оружия, а оставшиеся 5 процентов мигрируют на окраину Галактики, где вероятность их обнаружения и контакта крайне мала.57 Это нарушило бы принцип неисключительности — но это всё же остается жизнеспособным решением. Вопреки наивным ожиданиям, принцип неисключительности не может гарантировать простого и однозначного решения столь сложной проблемы, как парадокс Ферми; однако то, что он может сделать, — это дать нам сравнительную оценку решений на каждом конкретном этапе развития нашего знания.
Нам необходимо противостоять искушению — часто возникающему в философских дискуссиях — думать, будто наши принципы действительно что-то делают в самом мире. Нет, они лишь помогают нам систематизировать наши знания о мире и управлять ими. Это явно относится и к неисключительности: хотя она и не может гарантировать единственного, всеобъемлющего решения, она способна, по крайней мере, удерживать количество различных жизнеспособных объяснительных гипотез на низком уровне. Два различных механизма, объясняющих парадокс Ферми, — это несколько хуже, чем один-единственный объяснительный механизм; но они всё же значительно лучше, чем сотня различных объяснительных механизмов. Это интуитивно очевидное положение дел обретает строгую форму благодаря принципу неисключительности.
3.7. Тезис о непрерывности
Один из центральных вопросов астробиологии заключается в том, в какой степени мы можем говорить об абиогенезе (и, как следствие, о ноогенезе) в натуралистических терминах. Этот вопрос был глубоко исследован израильским философом науки Ирис Фрай, которая показала, что необходимым элементом любого научного объяснения абиогенеза является так называемый тезис о непрерывности: «предположение о том, что между неорганической материей и живыми системами нет непреодолимой пропасти и что при подходящих физических условиях возникновение жизни весьма вероятно».58 Приверженность тезису о непрерывности, как убедительно доказывает Фрай, является необходимым условием для научного изучения происхождения жизни; и наоборот, представление о том, что абиогенез — это «счастливая случайность» или «почти чудо», по сути своей является креационистским, то есть ненаучным.
