На самом деле ситуация сложнее. Градуализм рассматривается здесь как философский принцип, а не просто как эмпирический факт, поскольку его определение, разрешение и область применимости исторически окружали многочисленные двусмысленности. Очевидно, что для разных людей в разные эпохи он означал разные вещи. Само собой разумеется, что та часть анализа, которая явно необходима для распутывания различных нюансов значения и доктрины, должна носить эпистемологический и методологический характер. Утверждение о том, что конкретный пример общего феномена X происходил малыми шагами в течение длительного периода времени, является эмпирическим. Если эмпирические исследования действительно говорят нам об этом, мы можем сделать вывод, что этот конкретный пример X был постепенным, и это может дать нам некоторое подтверждение постепенной природы X в целом (хотя то, насколько весомым является такое доказательство, зависит от дальнейших допущений относительно вероятности, вывода и обоснования). Доказать общее утверждение для X во всех случаях — задача совершенно иная и, возможно, невыполнимая; в астробиологическом контексте проблема усугубляется тем, что есть все основания ожидать гораздо большего разнообразия возможных контекстов, в которых возникают примеры X, по сравнению с тем, что традиционно рассматривалось в науках о Земле. Например, частота и распределение землетрясений по силе на Земле, по крайней мере в принципе, определяются особенностями тектоники плит, которые, в свою очередь, задаются глобальными параметрами, зафиксированными во время аккреции Земли 4,556 млрд лет назад; такими глобальными параметрами являются общая масса и плотность планеты, а также её химический состав, особенно количество долгоживущих нуклидов r-процесса, таких как ²³⁸U и ²³²Th. На другой планете земного типа в Млечном Пути, где эти планетарные параметры иные, частота и диапазон интенсивности землетрясений будут другими; это утверждение кажется бесспорным. Гипотетические жители такой планеты могли бы прийти к совершенно иным выводам о природе землетрясений по сравнению с тем, как развивались науки о Земле в нашей истории; хотя их последствия часто катастрофичны, само существование землетрясений не рассматривалось как аргумент в пользу катастрофизма против градуализма, поскольку они одновременно локальны с точки зрения последствий и происходят достаточно часто, чтобы подпадать под лайелевское «настоящее» (которое является ключом к прошлому). Мы можем представить себе планету земного типа, где землетрясения происходят лишь раз в столетие или даже реже, но всегда с огромной силой. Считались бы они постепенным явлением?

Поэтому ахиллесовой пятой градуализма является его зависимость от неоднозначно определяемых временных масштабов; такие масштабы изобретены людьми и представляют собой культурные артефакты, а не нечто, заложенное в самой природе. Планетарная и галактическая истории не навязывают каких-либо предпочтительных временных масштабов. Таким образом, оцениваем ли мы вероятность решающего катастрофического события в расчете на год, миллион или миллиард лет, это не должно влиять на наши выводы и их интерпретацию — но, очевидно, на более длительных временных масштабах градуализм выглядит весьма «прерывистым», и его объяснительная сила значительно снижается.

Действительно, насколько длительным должен быть период протекания затяжного явления, чтобы мы могли сделать вывод о его постепенности? Год? Средняя продолжительность человеческой жизни? Тысяча лет? Отрезок времени, сопоставимый с геологическим периодом, например пермским или юрским? Промежуток времени, сопоставимый с хаббловским временем? В отличие от некоторых более простых эпох, мы не полагаемся на данные свыше эталонные шкалы времени. Как пишет выдающийся палеонтолог Дэвид М. Рауп:⁴⁵

Задумайтесь: если этот вопрос столь сложен, когда мы имеем дело с геологическими явлениями на Земле, которая со времен Хаттона служит ареной для споров вокруг градуализма⁴⁶, то насколько же сложнее он должен быть применительно к возникновению и эволюции разума и технологий во Вселенной! Именно эта сложность оправдывает то, что мы временно рассматриваем градуализм как философский принцип — практически так же, как полнота формальных систем рассматривалась до эпохального открытия Гёделя в 1931 году. (Это сравнение не предполагает, что градуализм в конечном итоге будет опровергнут, — оно лишь показывает, насколько сложен этот вопрос для нашего нынешнего, скромного уровня понимания проблемной ситуации.)

Теперь мы подходим к одному из ключевых моментов этой книги; здесь, перефразируя Стивена Джея Гулда, хочется писать заглавными буквами, кричащими красными чернилами или каким-нибудь причудливым шрифтом.⁴⁷ Источник почти бесконечной путаницы в бесчисленных спорах вокруг парадокса Ферми и SETI в целом, тема этого раздела представляет собой, пожалуй, самый простой и наименее технический из важных вопросов в этой книге — но только если мы снимем те особые очки, которые привыкли носить, когда сталкиваемся с менее странными проблемами.

Безусловно, самым успешным спортсменом на Земле на момент написания этих строк (август 2016 года) является ямайский спринтер Усэйн Болт, рекордсмен мира в беге как на 100, так и на 200 метров. Спринтерский бег — это индивидуальный вид спорта⁴⁸ и довольно однозначный случай с точки зрения возложения как почестей, так и ответственности. Если Болт бежит хорошо, то это главным образом благодаря его собственному мастерству, с поправкой на незначительное влияние погодных условий или других внешних факторов, а также на то, что можно назвать историческим багажом: его тренеров, проделанную ранее работу и так далее. То же самое относится и к тем довольно редким случаям, когда его время оказывалось хуже ожидаемого (или когда он пропускал соревнования). С другой стороны, когда очень именитая футбольная команда, такая как «Барселона», «Арсенал» или «Бавария», играет плохо и проигрывает, спектр возможных причин этого действительно весьма широк, а ответственность за поражение может быть распределена самыми разными способами. Возможно, все игроки команды были в плохой форме; возможно, вратарь сыграл особенно слабо и допустил детскую ошибку при ударе от ворот; возможно, тренер совершил грубую тактическую ошибку; или верной может оказаться одна (либо несколько) из множества других гипотез. Забудьте на время о том, что на практике — вопреки мнению рядовых болельщиков — крайне сложно по-настоящему определить причинно-следственную структуру любого командного события. Предположим, напротив, что мы обладаем чем-то вроде всеведения «демона Лапласа» в отношении причин исхода каждого конкретного матча с точки зрения игры каждого отдельного игрока. Например, при результате матча «Арсенал» — «Астон Вилла» 5:0 (1 февраля 2015 года, стадион «Эмирейтс») наше всеведение говорит нам, что игра вратаря Оспины была эффективна на 75 процентов, нападающего Жиру — на 90 процентов и так далее. Будет ли этого знания достаточно, чтобы дать причинно-следственное объяснение исходу всего чемпионата (скажем, Премьер-лиги или Лиги Европы)? И, в частности, в какой степени те же причины, что лежат в основе исхода каждой отдельной игры, будут определять конечный результат серии матчей, составляющих событие такого «более высокого порядка»? Если команда А выигрывает чемпионат вопреки посредственной игре в большинстве матчей, станем ли мы утверждать, что существуют дополнительные причины этого неожиданного успеха, выходящие за рамки обычных причинно-следственных связей? Могут ли отдельные «вспышки гениальности» принести кубок посредственной команде в затяжном чемпионате? Подобные вопросы становятся особенно интересными и даже драматичными, если мы представим ситуацию, в которой по некоторым объективным причинам (скажем, из-за проблем в семье или на работе) мы не могли изучить все матчи сезона, а вместо этого исследовали — с абсолютным пониманием каждого отдельного случая — лишь более или менее репрезентативную выборку игр этого сезона.