Я прижала мальчишек к себе. Крепко-крепко. Как будто это могло их защитить. Как будто моё тело – щит.

Ещё одно щупальце обвилось вокруг моего запястья. Боль прострелила руку до самого плеча. Затем ещё одно обвилось вокруг моей шеи.

«Ну вот и всё», – мелькнула полная безнадежности и отчаяния мысль.

Сейчас они навалятся всем скопом. И сожрут нас. Или высосут досуха, как высосали магию из купола.

Я закричала – или мне показалось, что закричала – а на самом деле из горла вырвался лишь сдавленный хрип.

Вслед за мной закричал и забился в моих руках и Ивко, и Уилл…

Я почувствовала, как по моим щекам текут слёзы.

Не от боли.

От бессилия.

От осознания собственной никчемности и вины…

От того, что паршивая я берегиня, если не могу защитить двух детей, которых сама же притащила в горы. Притащила на смерть.

От того, что никакая я не берегиня!

А самозванка!

От того, что Грейв и Рорик умирают в десяти шагах от меня, Дэмиан Эйрхарт – в двух, Ивко и Уилл – умирают в моих руках.

А я ничего не могу сделать.

От того, что всё это – так глупо, так бессмысленно, так несправедливо...

Ивко всхлипнул у меня под рукой:

– Мама... мамочка...

И что-то внутри меня – сломалось.

Или – наоборот – срослось.

Но я вдруг ощутила такую ярость…

Дикую, первобытную, сметающую всё на своём пути – подобно волне, что обрушиваясь на берег, не разбирает, что перед ней – лодка, скала или живой человек.

Подобно волне, которую мне всего несколько дней назад каким-то образом удалось остановить – теперь же я сама была этой волной.

Волной, у которой сорвало крышу.

Меня просто вдруг не стало.

Остались только ненависть, злость, чувство вины, омерзение и отчаяние – такие концентрированные, настолько абсолютные, что они выжгли всё остальное – сомнения, страх, боль…

Во мне не осталось ни мыслей, ни чувств, ни даже крови или костей – одна только раскалённая, слепая, воющая ярость…

Которая рванула из меня подобно лаве, извергнутой из только что проснувшегося вулкана.

НЕ ПОЗВОЛЮ! НЕ ОТДАМ! НЕ ПУЩУ!

Я не думала о том, что делаю – руки сами знали. Пальцы, которые вдруг скрючились, словно когти, сами чувствовали, сами ощущали…

Каждую каплю влаги, что текла в толстых, мясистых омерзительных стеблях, в каждом мерзком щупальце, в каждом листе-ловушке. Ощущали так ясно, словно они были частью этих, так называемых, растений.

Ненавистных мне растений.

Невидимые нити жизни которых я сейчас держала в своих руках…

Не знаю, откуда – но в тот момент, когда я резко рванула на себя эти незримые нити, я точно знала, что делаю.

И все равно рванула.

Неистово. Наотмашь. С силой. Со всей той яростью, что клокотала во мне, грозя разорвать меня изнутри.

Воздух вокруг меня вспыхнул жаром. Не огнём, а именно жаром. Тем жаром, который, пожалуй, можно ощутить лишь под палящим солнцем пустыни – боли я не ощущала, но откуда-то знала, что у меня мгновенно потрескались губы, запершило в горле, а кожа покраснела.

И в ту же минуту обвивавшие мои руки, ноги и шею щупальца судорожно дрогнули и я буквально кожей почувствовала… как внутри них что-то... заметалось. Запаниковало. Только что их стебли были подобны покрытым слизью стальным канатам, а их хватка – неумолимой, жадной, пульсирующей голодом – и вот они уже безвольно обмякли. Точнее, сначала обмякли, затем скукожились, затем раздался похожий на треск костей жуткий звук, и… они начали отваливаться. Именно отваливаться, как куски отсохшей плоти.

То же самое происходило и с остальными…

Метившие мне в глаза листья-ловушки прямо в полете раскрылись в беззвучном крике – и начали скручиваться. Края их почернели, пошли трещинами, словно пересохшая земля в разгар засухи. Стебли, только что налитые соком и силой, ссыхались, морщились, съеживались, превращаясь в ломкую сухую ветошь, которая, тут же прямо на моих глазах, осыпалась серым невесомым пеплом.

Не знаю, насколько разумными были эти твари, но с инстинктом самосохранения у них было всё в порядке – те, что ещё были способны двигаться – рванули от меня прочь на такой скорости, что некоторые даже щупальца не успели втянуть – последние волочились за ними следом, цеплялись за всё подряд и явно мешали набирать скорость, но тварям было не до изящества. Будь я в тот момент в состоянии хоть что-то воспринимать с юмором, зрелище, пожалуй, показалось бы мне даже комичным…

Представьте себе панически улепётывающие клубки кувыркающихся и подпрыгивающих на кочках многоножек, которым давать деру мешают их же собственные слишком длинные переплетающиеся между собой ноги. Которые при этом оставляют за собой широкий слизистый след и теряют по дороге части своих конечностей. Последние, к слову, не оставались безвольно лежать, а, судорожно извиваясь, подтягиваясь и отталкиваясь от камней, тоже пытались убраться как можно дальше от меня.

Будто мне было до них дело!

Едва только ко мне вернулась возможность соображать, я тут же в ужасе вспомнила о мальчишках – а что, если я и их тоже?..

Слава богам, нет.

Ивко и Уилл вжались в меня с двух сторон… живые, тёплые, дрожащие – но живые. Я судорожно ощупала их лица, руки, плечи – всё на месте, всё живое, всё целое. Ни следа той сухости, что превратила в пепел хищных перекати-поле. Только широко распахнутые глаза, в которых плескался ужас пополам то ли с благоговением, то ли восторгом.

– Ты… ты видел, как она их! А ты на меня бочку катил! – Губы у Ивко дрожали, но это не помешало ему выдвинуть приятелю претензию, типа: «А я говорил! А ты не верил!»

– Ага, видел! Они сначала – пфф! А затем – пшшш! – Уилл изобразил руками что-то вроде взрыва. Голос у него ещё срывался, по щекам были размазаны слёзы и слизь, но восторг уже взял верх над ужасом. – А я думал уже всё… – признал он.

– Я тоже, – приняв это своеобразное извинение, честно признался и Ивко тоже. – Ууууу! – потряс он головой. – Это было жутко, но и круто! Ты видел, как они драпали?! Видел?!

– Ага! Так улепётывали, что только пятки сверкали…

– Какие пятки?! Они ж кусты!

Что Ивко ответил Уиллу, я уже не слышала…

Отметив периферийным зрением, что Грейв и Фрост живы – у них не было сил подняться на ноги, но они столь энергично барахтались, пытаясь выбраться из месива ломкой трухи и покрытых слизью почерневших стеблей, что сомневаться в этом не приходилось – я сосредоточила всё своё внимание на Дэмиане Эйрхарте…

Сердце пропустило удар, потом второй, а затем забилось где-то в горле, мешая дышать.

Он – совершенно неподвижный, наполовину засыпанный серым прахом – лежал в паре шагов от меня и мальчишек.

Ноги сами понесли меня к нему.

– В-ваше Сиятельство, – позвала я, присев рядом с ним, но не решаясь прикоснуться. Точнее, руку-то я протянула, но она так и зависла в воздухе…

Это не было робостью. Это был страх – пока мои пальцы не прикоснулись к его сонной артерии в поисках пульса и не убедятся, что его нет – была надежда. Но как только…

Одно прикосновение – и неизвестность превратится в реальность. И я либо выдохну с облегчением, либо…

Я не была готова к этому второму «либо», и потому просто смотрела на неподвижную грудь, на мертвенно бледное лицо и пыталась уловить хоть малейшее движение, хоть какой-то признак, что этот красивый, сильный, смелый и самоотверженный мужчина жив.

Мой страх не был продиктован влюблённостью. Скорее – предчувствием её. Робким, осторожным пониманием того, что этот человек мог бы стать кем-то важным. Очень важным. Если бы только у нас было время. Время на разговоры ни о чём. На молчание, которое не тяготит. На то, чтобы он перестал быть «его сиятельством» и стал просто Дэмианом. Но у нас не было этого времени, и, возможно, уже никогда не будет…

От этой мысли в груди разливалась такая тупая, такая ноющая боль, как если бы я теряла не почти незнакомого человека, а кого-то, без кого мир станет неправильным.