Девицы у окна уже потеряли к ним интерес и снова хихикали, обсуждая какие-то свои девчачьи дела. А вот… пухлый мужчина с усами в крошках лишь изображал, что увлечённо дожёвывает свою слойку, а на самом деле, как пить, прислушивался. А ещё была бабка с вязанием, которая ни разу не шевельнула спицами с тех пор, как они заговорили и тётка у прилавка, как-то уж подозрительно долго рассматривала пирожные и булочки в витрине.

– Не здесь, – понизив голос до шепота, коротко и по-деловому бросил он. – Выйдем, – кивнул он на дверь.

Сердце Ивко забилось в два, нет, три раза быстрее. Выйдем! Значит, дело ещё и секретное! О да! Да! Да! Да!

Под триумфальный аккомпанемент вышеупомянутых «да» он успел сделать три шага к двери – и, будто налетел на стену, замер…

С растерянным, точнее даже, пришибленным видом.

Он был на работе. Аннет, конечно, добрая, она не уволит, лишь пожурит, но была ещё и Лети. И его, чтоб его, врожденное чувство ответственности.

– Вилли, я… – он замялся. – Мне нужно… ну… отпроситься. Просто, сам видишь, зал полон людей, – он умоляюще посмотрел на единственного среди мальчишек его возраста, кого он пусть и с натяжкой, но всё же мог назвать другом.

Мечтающий об академии и карьере артефактора Вилли тоже считался среди пропахших солью и рыбой мальчишек Тихой Пристани «белой вороной», но это не делало их друзьями. Просто Уилл был единственным из мальчишек, кто ни разу – ни разу! – не обозвал его «блевуном» или «маменькиным сынком». Единственным, кто не считал его слабаком или ущербным. Единственным, кто всегда к нему хорошо относился, даже после того, как Ивко как-то стошнило прямо на его ботинки.

Уилл закатил глаза и тяжело выдохнул. Он покосился на бабку с неподвижными спицами, на тётку, которая уже, наверное, выучила все пирожные в витрине наизусть, и снова перевёл взгляд на Ивко.

– Краюк, это буквально полминутки! Одна нога здесь, другая там, – кивнул он за окно.

Ивко прикусил нижнюю губу. Полминутки. Это ведь совсем ничего. Это даже не отлучиться – это так, воздухом подышать. Никто и не заметит. Наверное. Он покосился на зал, потом на дверь кухни, потом снова на Уилла – брови страдальчески сошлись к переносице – желание не подвести Аннет боролись в нем с любопытством и желанием не подвести приятеля.

– Полминутки? – уточнил он с надеждой человека, который очень хочет, чтобы его убедили.

Уилл энергично закивал, глядя на Ивко честными-пречестными глазами человека, который точно знает, что врет.

«Врет и не краснеет!» – восхитился Ивко и… не смог отказать. Ну а как тут откажешь? Человек же вон как ради него расстарался!

– Ладно, – заговорщицки прошептал Ивко. – Заодно, как раз вишен нарву. Ты первый. Я за тобой. Жди меня у двери черного входа. Знаешь лаз?

– А то! – хмыкнул Уилл.

Сердце Ивко отбивало чечетку где-то в районе кадыка, но он уже пообещал, а значит, всё. Точка. Назад пути нет. Вперед и только вперед! А потому, набрав в грудь побольше воздуха – пахнущего ванилью и корицей, что немного успокаивало, – и, придав лицу выражение крайней озабоченности, он прямой наводкой направился к столику, который протирала Лети.

– Прикроешь меня?

Девочка удивлённо приподняла правую бровь.

– Мне нужно буквально на минутку, – затараторил Ивко, нервно оглядываясь на дверь кухни. – У Вилли… Дело… Очень важное дело! – добавил он, дабы слова его звучали весомее. – Но я всё равно мигом, – заверил он. – В общем, если Аннет или София спросят – я за вишнями. Для пирожных. Вон той даме у окна мало показалось, она ещё захотела.

Лети проследила за его взглядом. Дама у окна – сухонькая старушка в чепце – как раз в этот момент с блаженным видом откусывала кусочек медовой коврижки. Никаких вишен на её тарелке отродясь не было.

– Ивко, она ест коврижку.

– Ну так это сейчас она ест коврижку! А потом вдруг захочет пирожное! А у нас на них всех только по одной вишне!

Лети прикусила губу, пряча улыбку.

– Ивко.

Ивко состроил несчастные глаза брошенного под дождём щенка и молитвенно сложил ладошки.

– Ну или сама что-то придумай!

Девочка посмотрела на него укоризненно, но глаза её смеялись. Её явно забавляло его отчаяние.

– Что, например?

Ивко открыл рот. Закрыл. Снова открыл. Несколько мучительно долгих мгновений его лицо являло собой поле битвы между отчаянием и вдохновением. Вдохновение победило.

– Скажи, что мне понадобилось в уборную! – торжествующе провозгласил он.

Лети склонила голову набок и фыркнула.

– Ивко, уборная в другой стороне.

Торжество на его лице сменилось паникой. Он беспомощно взмахнул руками.

– Ну Лети, ты же вроде не только красивая, но и умная! – выпалил он и… тут же зажмурился.

«Боги. Что. Он. Несёт».

Слова повисли в воздухе – неуклюжие и… ужасно, ужасно двусмысленные. Даже не двусмысленные, а с намёком. С ужасно оскорбительным и несправедливым намёком. Если Лети ему сейчас залепит пощечину, то будет только права.

Он почувствовал, как вспыхнули щеки. Потом уши, потом шея, а потом у него, кажется, начал жар. Нет, не кажется. Он горел. Весь.

Боги! Ему еще никогда не было так… плохо.

Открыть оба глаза он так и не решился. Приоткрыл один – самую щёлочку – и осторожно покосился на Лети.

Которая смотрела на него, сощурившись. Молча. Губы сжаты в ниточку. Выражение лица нечитаемое.

– Я не… Я… у меня и в мыслях не было… Лети, ты очень-очень умная. И красивая. И вообще самая-самая, – принялся бормотать он оправдания, но выражение лица девочки оставалось неизменным и он замолчал.

Секунда.

Две.

Три.

Он готов был провалиться сквозь землю. Готов?! Ха! Не то слово. Совсем не то! Он желал. Мечтал. Молил об этом всех известных ему богов!

И надо же, в кои-то веки, боги его услышали. И сжалились…

– Иди уже, – лукаво улыбнулась ему девочка. Глаза её искрились смехом. – Прикрою.

Ивко выдохнул так, будто не дышал целую вечность, и, стараясь не задеть больше ни одного предмета мебели, рванул к черному входу, пока она не передумала. Или пока он не ляпнул что-нибудь ещё.

– Ты самая-самая лучшая! – опомнившись уже возле запасного выхода, крикнул он, вложив в каждое слово всю свою любовь, благодарность и восхищение.

Дверь тихонько скрипнула, выпуская его во влажную прохладу сада.

Дождь, к счастью, почти прекратился, оставив после себя лишь тяжелые капли, срывающиеся с карнизов, и запах мокрой земли.

– Вилли? – прикрыв за собой дверь, позвал он шёпотом, озираясь при этом по сторонам.

«Странно… – подумал Ивко (Он был уверен, что увидит приятеля, едва только перешагнет порог), – договаривались же...»

Додумать он не успел…

Сначала его внимание привлекло сдавленное злое шипение откуда-то слева. Затем от туда же раздалось – грозное блеяние.

«Грета!» – вспомнил он и, закрыв лицо ладонями, мысленно застонал, боясь даже представить то, что… он сейчас увидит, а потому представлять не стал – просто обернулся на звук, убрал руки от лица и увидел…

Ровно то, чего боялся.

«Боги за что?!»

Уилл висел на заборе, вцепившись в него побелевшими от напряжения пальцами и поджав ноги так высоко, словно под ним разверзлась огненная бездна…

Светлые волосы торчали во все стороны, будто он только что пережил встречу с шаровой молнией. На скуле красовалась полоса грязи, рубаха сбилась набок.

Причина его плачевного и одновременно праведно-возмущенного состояния находилась тут же…

И цель у этой причины была только одна – достать рогами проникшего на охраняемую ею территорию, вора.

Причем вора, в высшей степени, наглого!

Любой другой на его месте уже понял бы, что с ней шутки плохи, и сбежал, а этот недоумок продолжает упорствовать!

Да ещё и её за дуру держит!

За дуру, которую можно подкупить комплиментами!

Ага, сейчас. Вот, если бы он предложил ей, что-нибудь посущественнее, например, яблочко или горбушку хлеба, она бы ещё подумала. Но комплименты! За кого он её принимает? За одну из своих безмозглых кокеток-подружек?! Оскорбленно думала Гретта.