Ладно, это он пока отставит в сторонку. А вот кирпичи для чего тут оказались? Может, просто путались под ногами в лодке, и их выкинули? А может, давно валяются?

Шатохин спустился к воде, достал ближний кирпич, об колено разломил пополам. В изломах половинки оказались сухими. Значит, кинут недавно.

Он выпустил из рук половинки, и они бултыхнулись, брызги окатили сапоги. Он долго глядел на эти половинки. Мария молча курила трубочку с изогнутым коротким мундштуком. Слабый запах табака долетал до Шатохина.

— Поедем, Мария. — Он оторвал наконец взгляд от кирпичей, обернулся.

— В избы не пойдешь?

Шатохин отрицательно помотал головой.

— И есть не хочешь?

— Нет, — сказал он. — Корни пересчитаем, тогда поедим.

Обратно ехали помедленнее. Через час самый трудный участок дороги остался позади. Они перекусили и сидели, отдыхая перед новым броском, теперь уж до самого Черданска. Шатохин знал, они скоро расстанутся. По возможности он улетит в райцентр нынче. Старуха всегда всем помогала. Он пришел, и ему помогла. Хотелось сказать ей что-нибудь приятное, подумав, он спросил:

— Скажи, Мария, правду говорят, будто ты за войну шесть десятков медведей убила?

— Добыла, — быстро и сердито поправила Мария. — И привирают люди. Всех сорок пять, а в войну тридцать три, что ли.

— Сорок пять, — повторил Шатохин. — Смелая ты, Мария. Мне вот ни разу живой медведь не встречался.

— И не нужен тебе. У тебя свои медведи, — старая таежница вздохнула, поправила платок на голове. — Помогла поездка, не зря? Сказать можешь?

— Нужно было съездить. Обязательно. Расскажи-ка лучше, Мария, про медвежью охоту. Интересно.

— Что интересного? Медведю, поди, жить нужно. Не нужда бы, не стреляла...

— Тогда просто про медведей расскажи. Что хочешь.

— Ладно, не люблю рассказывать, тебе расскажу. После войны, еще молода была, попросили для зоопарка медведя поймать. Дело, поди, и не хитрое, если знаешь — как. Эвенки на медведя мало ходят, а отец мой ходил. И ловить умел. Вырубит чурбак, накрепко привяжет к нему короткую конопляную веревку, а на конце петлю завяжет. У медведя тропа своя, пойдет по ней, в петлю мордой и сунется. Мотать башкой станет, пуще петля затянется.

И я такую ловушку сделала. Поставила, два дня проверять ходила — пусто. А потом прихожу, издалека вижу, попался. И прямо перед моим приходом. Спряталась за соснами и слежу, что же делать будет. А он потоптался, берет в лапы чурку и вперед кидает, от себя прочь. Веревка-то на что — тянет. Опять он чурку в лапы — и уж об дерево ее. А чурка отскакивает да в лоб ему. Тут уж не выдержал и давай колошматить чурку лапами что есть мочи. Я все слежу, что дальше. А он поостыл и — землю рыть под собой. Вырыл ямку, и чурку туда закапывает. Потом пятится и во все глаза глядит туда, где чурку закопал. А она из земли ползет. Он тогда снова закапывать, и опять чурка вылазит. Мне бы сетку на него накинуть да за подмогой бежать. А я сижу в укрытии, за ним слежу и смеюсь от души. Так он, бедный, с чуркой и маялся...

— А сообразить веревку перегрызть не мог? — смеясь, спросил Шатохин.

— Не догадался, — весело закивала Мария.

— Сильно́. Еще расскажи, — попросил Шатохин.

— Ладно уж, — Мария воодушевилась. — Иду как-то по лесу. А гроза недавно была. И слышу, треск раздается. Сильный, однако, будто из пушки молотят. Остановилась и понять не могу, кто бы мог так. Любопытство разбирает, направилась на треск...

Голос Марии звучал оживленно, рассказчицей она была отменной, однако Шатохин уже не слушал. Невольно опять припомнилась утренняя встреча с профессором ботаники. Одна из его сотрудниц видела во Фроловке двоих неизвестных, видела, парень просто не захотел ее впутывать, соврал. Но не приди парень, улети на пожар, и она единственная могла быть оперуполномоченному помощницей. А профессор не дал поговорить... С каким бы удовольствием вызвал Шатохин к себе в кабинет повесткой и профессора, и юную любительницу старины, если бы не данное пожарнику обещание, если бы не убедился сам, что обладательница керосиновой лампы не могла разглядеть лиц. Значит, и сообщить больше известного от парня не могла... Ну, это не самое важное. А вот кирпичи. Светящиеся в воде, они явственно вспыхнули перед глазами. Черт знает, чайник, что ли, кипятили на них, голыми руками хватались, а после скинули, на всякий случай, чтобы отпечатков не было. Незаметно опять-таки, чтобы костер мало-мальский разводили.

— Ты не слушал. — Голос Ольджигиной, в котором была легкая обида и укор, вернул его к действительности.

— Нет, нет, — запротестовал Шатохин. — Косолапый щепу разбитого молнией дерева оттягивал, ты его мелкой дробью в зад несколько раз угостила, а он думал, что его щепа так, и сердился. Так?

— Так.

— Поедем, Мария. Только давай я поведу теперь, а ты пассажиркой. Договорились?

Старая таежница охотно кивнула.

С вертолетом-наблюдателем Шатохин на другой день в половине восьмого утра возвратился в Нежму и, не заходя домой, отправился в райотдел. Несмотря на ранний час Звонарев был уже у себя и Шатохин пошел с докладом.

— Много и ничего, — выслушав, подытожил майор. — И у экспертов негусто. Определили, пол полит уайт-спиритом.

— Будем искать, — сказал Шатохин.

— Куда денемся, будем. Вчера из края, из управления звонили. Они посылают в помощь следователя. Первым рейсом прилетит.

Сообщение Шатохина задело. Как ни хотел изобразить невозмутимость, а, видимо, досада проступила на лице. Звонарев поспешил смягчить:

— Ты не обижайся, не обижайся, Алексей. Я помощи не запрашивал. Дело слишком серьезное, а время идет. Товарищ прилетит знающий. Глядишь, у него подучишься. Кстати, хорошо будет, если встретишь его. Как младший коллега старшего.

— Ладно.

Первый самолет из крайцентра прилетал по расписанию около десяти, и Шатохин решил, чтобы не терять зря времени, зайти в редакцию районной газеты, справиться о заметке.

Корреспондента Рассохина не было на месте, он вчера уплыл с катером на дальнюю леспромхозовскую вахту, и Шатохин отправился к редактору. Редактор, пожилой низкорослый человек, всполошился, стоило Шатохину назваться и заговорить о заметке.

— Три года ни звука об охотниках, — редактор быстро прохаживался по кабинету и сыпал словами, — и вот надоумило упомянуть. И так неудачно! Я как услышал о происшествии, так к подшивке кинулся. И какая удачная информация! И все село уедет, указано и когда, и на сколько. Заметка виновата? — редактор на секунду в ожидании ответа замер, глядел на Шатохина.

— Почему все же Черданск? — спросил тот.

— Да не корреспондент придумал. Он стажер, третью неделю у нас. Меня винить нужно. Нас ругают за петитные равнины, крупные то есть материалы даем. Я и потребовал информационные подборки. Сам и темы подсказал. Велел по рации с дальними уголками связываться.

— Может, писали, что меха долго не вывозятся, хранятся в тайге?

— Да вообще три года об охотниках не упоминали. Сами убедитесь. — Редактор подошел к застекленному шкафу, вытащил оттуда переплетенные подшивки. — Это упущение наше. Край таежный, а мы о таежниках в редкий праздник упоминаем. Текучка заедает. Собрания, отчеты.

Вместе они принялись листать подшивку. Проглядев газеты, Шатохин убедился, что самокритичный редактор вправду предпочитает отчеты людям тайги.

Что ж, кажется, он ошибся. Глянул на часы — уже опаздывал в аэропорт — и заспешил.

— Так что заметка? Хоть косвенная вина редакции есть? — допытывался редактор.

— Не думаю.

— Спасибо, утешили. — Редактор раскраснелся, облегченно заулыбался. — Не хватало, чтобы районная пресса способствовала...

Шатохин хотел сказать, что в таком виде районная пресса вообще мало чему способствует, но сдержался. Ни прав, ни обязанностей учить работать районных журналистов он не имел.

К единственному в Нежме трехэтажному зданию аэропорта Шатохин подкатил на попутном «газике» без пяти десять, с опозданием. Издали увидел на летном поле серебристое брюхо ЯК-40 и поморщился: как нехорошо вышло, обещал же встретить, что теперь Звонарев подумает.