— Мне это не нравится, — сказала Екатерина, поправляя перчатки. — Совсем не нравится.

— Я это уже понял.

— Тогда почему ты всё равно едешь?

— Потому что отказ от приглашения Гладковой будет выглядеть по меньшей мере глупостью. Она дала нам заказ, деньги, теперь открывает дверь к тем, кто завтра может купить ящики, партии, контракты, технологии и, что сильно важнее, связи. Быть может, в нас даже вложение сделают, и признай, что нам это точно будет не лишним.

— Ты слишком быстро привык к мысли, что за дверями стоят возможности. Иногда за дверью стоит человек с револьвером.

— После последних дней я это отлично помню.

Екатерина тяжело вздохнула. Она не спорила против самой поездки, потому что понимала: появление рядом с Натальей Гладковой могло дать роду Читаловых то, чего не купить ни за две тысячи кредита, ни за шесть тысяч предоплаты. Видимость. Признание. Доступ к кругам, где фамилия решает больше, чем расчёт, а благосклонный разговор за бокалом лимонной шипучки может открыть путь к контракту быстрее обычного развития.

Но отпускать меня одной ей точно не хотелось. Сергей в этот раз оставался при машине, Носов — при доме и цехах. Я сам настоял. После нападения у типографии нельзя было разбрасывать людей по разным местам, оставляя производство и сестёр под присмотром судьбы и госпожи Удачи. Екатерине, как второй по юридическому старшинству, пришлось согласиться с этим.

— Не лезь в поединки, — сказала она напоследок. — Не спорь с пьяными магами, не вызывай никого на дуэль, не обещай Наталье Сергеевне завод в подарок и, пожалуйста, не устраивай пожар в благотворительном манеже.

— Последнее от меня не всегда зависит.

— Вот именно это меня и тревожит.

Манеж, где проходил «Кубок Милосердия», занимал целый квартал возле старых казарм, давно переделанных под учебные корпуса, выставочные залы и спортивные площадки для родовых клубов. Снаружи здание казалось суровым: красный кирпич, высокие арочные окна, массивные ворота, у которых уже толпились экипажи, автомобили и несколько военных машин. Внутри суровость быстро сменилась ярмарочной роскошью.

Под потолком висели флаги попечительских обществ, гербы спонсоров, широкие полотнища с надписью «Кубокъ Милосердiя» и эмблемы приютов, больниц, ночлежных домов, бесплатных столовых, которым обещали передать сборы. Вдоль стен стояли буфеты, столы для пожертвований, места для прессы и отдельные ложи для крупных гостей. Толпа шумела, переливалась дорогими тканями, мундирами, студенческими тужурками, купеческими шубами, офицерскими портупеями и спортивными куртками молодых магов, пришедших смотреть на тех, кто уже умел превращать дар в оружие.

Мои бутылки стояли в буфетах. Лимонная «Шипучiя вода М. А. Читалова» поблёскивала чистым стеклом, этикетки смотрелись прилично, пробки были покрыты аккуратной сургучной отметкой партии, а рядом стояла маленькая карточка: «Новинка дня. Поставлено домом Читаловых».

Я остановился всего на секунду, но этой секунды хватило. Ещё вчера я едва не уговаривал лавочников не прятать ящики в угол. Сегодня мои бутылки стояли на столах у тех людей, к которым я неделю назад не смог бы подойти без поклона, рекомендации и долгого объяснения, почему моё существование вообще заслуживает их внимания.

Наталья Сергеевна встретила меня не как ресторанная гостья. Здесь она была хозяйкой мероприятия, и это чувствовалось в каждом движении. Светлое платье с тёмной вышивкой, тонкая папка в руках, жемчужная заколка, собранные волосы, спокойный голос. Вокруг неё постоянно кто-то возникал: просил подпись, подтверждение, разрешение пустить журналиста к барьеру, вопрос по рассадке офицеров, уточнение по сбору пожертвований. Наталья отвечала быстро, точно и без суеты, и все эти люди расходились с видом, что получили не просто ответ, а окончательное решение мира по частному вопросу.

Увидев меня, она улыбнулась.

— Михаил Алексеевич. Рада, что вы всё же приехали.

— После такого приглашения не приехать было бы невежливо. И глупо.

— Значит, вы признаёте, что умеете отличать первое от второго?

— Стараюсь. Не всегда успешно, но я пытаюсь.

Она провела меня к буфету, где уже открывали первые бутылки. Один молодой офицер, явно желая произвести впечатление на даму, попросил шипучую воду именно потому, что о ней говорили за соседним столом. Пробка хлопнула весело, офицер сделал глоток, удивился, потом потребовал вторую бутылку для своей спутницы. Я отметил продажу машинально, а Наталья заметила это и рассмеялась.

— Вы даже на благотворительном турнире считаете бутылки.

— Профессиональная болезнь.

Наталья взяла стакан, поднесла к губам, сделала глоток и неожиданно сморщила нос, когда пузырьки ударили вверх. Потом рассмеялась — не светски, не сдержанно, не так, как смеются в гостиных. Удивительно живо, даже тепло, очень по-настоящему. Я задержал взгляд дольше, чем следовало. Она это заметила сразу.

— Вы так смотрите, будто только что нашли новый рынок.

— Рынки так не улыбаются.

Наталья на миг замолчала, и уголки её губ дрогнули. Она не смутилась. Скорее приняла удар, оценила точность и решила пока не отвечать сильнее, чем нужно. Умная женщина опасна тем, что не спешит пользоваться всеми преимуществами сразу.

— Осторожнее, Михаил Алексеевич. В высшем обществе фразы иногда стоят дороже акций.

— Тогда считайте это малым пожертвованием на благотворительность.

Первый бой начался под гул трибун. Арена занимала центр манежа: круг, обведённый светящейся линией, несколько рядов защитных барьеров, судейские стойки и высокие мачты с амулетами, отслеживающими силу ударов. Участники вышли в специальных защитных костюмах. Кожано-металлические пластины закрывали грудь, плечи и бёдра, на рукавах тускло светились рунические амортизаторы, лица защищали маски с прозрачными вставками, а на запястьях сидели браслеты-счётчики. На нагрудниках были индикаторы повреждений: зелёные при норме, жёлтые при пробитии слабого контура, красные при опасном попадании.

Правила оказались простыми. Выбить противника из круга, пробить защитный контур или набрать очки за чистые попадания. Но простота правил не означала лёгкости турнирного боя.

На арену вышли огневик и земляной маг. Земляной начал первым. Он ударил ногой по покрытию круга, и из пола поднялись три плиты, смещаясь уступами. Не полноценные каменные стены, а быстрые выступы, которыми он ломал дистанцию и заставлял противника отступать не туда, куда тот хотел. Огневик не стал метать красивые шары, на что я в глубине души почему-то рассчитывал. Он бил короткими вспышками, плотными, резкими, почти ударными. Вспышка в плечо — руны на броне мигнули жёлтым. Вспышка в бедро — земляной потерял шаг. Вспышка в плиту перед ногами — та лопнула, осыпавшись пылью.

Это не было фокусом. Это был спорт на грани драки, фехтования, бокса, борьбы и карманной артиллерии. Магия работала не отдельно от тела, а вместе с ним. Шаг, уклон, удар плечом, разворот, вспышка, защита, рывок. Земляной поймал момент, поднял плиту у самого края круга, прижал огневика к барьеру, но тот выбросил пламя вниз, не в противника, а под собственные ноги, подпрыгнул, прокатился по плите и ударил сверху по нагруднику. Индикатор вспыхнул красным, трибуны взревели, судья поднял руку.

— Чистое попадание, — сказала Наталья, наклоняясь ближе из-за шума. — За голову запрещено, за грудь считается, если контур просел больше чем на треть.

Её голос прозвучал почти у самого уха, и мне пришлось сосредоточиться на арене сильнее, чем требовала ситуация.

— Вы хорошо разбираетесь.

— Когда устраиваешь турнир, приходится понимать, за что платят зрители.

Следующая схватка оказалась командной. Вода залила арену тонким слоем, воздух тут же разрезал её на паровые завесы, зрители поднялись с мест, пытаясь увидеть, что происходит внутри белой пелены. Один маг воздуха работал почти невидимо: не резал людей, а сдвигал равновесие, сбивал дыхание, подхватывал пар, открывая проходы. Каменный маг из другой команды ворвался в ближний бой, принял водяной удар на плечевой щит, развернулся и корпусом снёс соперника за линию круга. Трибуны завыли, ставки полетели от ряда к ряду, журналисты зацарапали перьями, а Наталья, наклонившись ещё ближе, объясняла мне, почему судьи дали не три очка, а пять.