Воробьёвы, неизвестный организатор убийства отца, люди, охотящиеся за бумагами, кто угодно. Мозг мгновенно нарисовал слишком много вариантов, и ни один не был хорошим. Екатерина уже схватила перчатки, Сергей готов был ехать по знакомым, а я вцепился в трость так, что пальцы заболели.

— Сначала гимназия, потом подруги, потом лавки и типографии рядом с маршрутом, — сказал я. — Сергей, кто мог её видеть?

— Кучер гимназического двора сказал, что барышня спрашивала дорогу к типографии на Мясницкой.

— Типография?

Мы с Екатериной переглянулись. Через двадцать минут «Руссо-Балт» уже стоял у мрачного двухэтажного здания, из которого пахло краской, бумагой и горячим металлом. Веру мы нашли внутри, у стойки приёмщика заказов. Она стояла прямая, бледная и очень старалась выглядеть взрослой, но по глазам было видно, что она уже поняла: дело зашло слишком далеко, а назад идти поздно.

Перед ней лежали листы с набросками этикеток: «Шипучія воды М. А. Читалова».

И ниже, крупно, с завитушками: «Свобода въ каждомъ пузырькѣ».

Я закрыл глаза на секунду. Прекрасно… Просто великолепно!

Для четырнадцатилетней девочки это звучало красиво, современно и гордо. Для меня, человека, недавно допрошенного Тайной полицией после встречи с левым корреспондентом, это звучало как приглашение жандармам вломиться с обыском, а конкурентам — написать донос с красивым бантиком поверх сургуча.

Приказчик, круглый мужчина с жирным блеском на лице, как раз расписывал Вере стоимость полного тиража. Судя по сумме, он решил, что перед ним неопытная дворянская девочка с доступом к семейным деньгам, и собирался содрать с неё не просто лишнее, а почти всё, что позволяла совесть. Причём совесть у него была явно маленькой, больной и давно не выходила на свет.

— Кроме того, барышня, — говорил он масляным голосом, — лозунг у вас смелый, свободолюбивый. Такие вещи иногда требуют особой осторожности. Могут заинтересоваться нужные люди. Но если типография берёт работу полностью, мы, так сказать, берём и часть забот на себя.

— Какие именно нужные люди? — спросил я.

Приказчик дёрнулся так, что чуть не уронил перо. Вера обернулась и побледнела ещё сильнее.

— Миша…

— Добрый день, — сказал я спокойно. — Михаил Алексеевич Читалов. Вижу, вы обсуждаете с моей сестрой крайне интересный заказ.

Приказчик быстро сменил выражение лица. Слишком быстро. Масляность уступила место почтительности, но глаза остались жадными и настороженными.

— Ваше благородие, мы только принимали предварительную работу…

— Клише готово?

— Частично.

— Покажите.

Он хотел было возразить, но посмотрел на Сергея, стоявшего за моей спиной, и передумал. Клише действительно уже начали делать, несколько листов с пробными оттисками лежали рядом. Я забрал всё: наброски, пробники, клише, листы с расчётами, которые Вера каким-то образом утащила из моего кабинета, включая заметки о вкусах, бутылках и давлении. Видно, стоило всё же поменять сейф, чтобы старые ключи не подходили. Раз уж она стащить смогла, то и дальше лучше не будет.

— Я оплачиваю фактически выполненную работу, — сказал я. — Не полный тираж заранее, не ваши заботы о свободолюбивом духе, не молчание, которое вы так неуклюже попытались продать несовершеннолетней девочке. Только работу.

Приказчик покраснел:

— Ваше благородие, вы неправильно поняли…

— Нет. Я понял ровно. И потому объясню один раз. Типография живёт репутацией не меньше ресторана. Если в городе станет известно, что здесь пытаются шантажировать дворянских детей политическими намёками, вам станет трудно получать приличные заказы. Очень трудно. А, может быть, вы так и вовсе неожиданно для себя увидите, как неаккуратно курит сигарету.

Цвет лица мужчины сменился на белый, настолько, что мел был недостаточно светлым:

— Сумма фактических работ составит… значительно меньше.

— Я рад, что мы нашли общий язык.

На улице Вера держалась ровно до машины, а потом всё же сорвалась.

— Я хотела помочь, — сказала она тихо. — В гимназии смеялись. Сказали, что мы теперь не дворяне, а трактирщики. Что ты скоро будешь торговать сладкой водой на углу, а Екатерина — считать копейки за стойкой. Я хотела показать, что это будет модно. Красиво. Что они сами ещё просить будут.

Екатерина шагнула к ней первой, но я поднял руку, останавливая. Не потому, что хотел быть жёстким, а потому что здесь нужна была не только жалость.

— Вера, ты хотела защитить семью. Это я понимаю. Но ты взяла бумаги из моего кабинета, ушла одна, заказала печать у чужих людей и придумала лозунг, из-за которого нас могли бы обвинить в политической агитации.

— Но свобода же… это просто красиво.

— В нашем положении красивое слово может стать петлёй. Особенно если его напечатают на тысяче бутылок.

Она опустила голову, я уже хотел было смягчиться, но просто не успел.

Двое мужчин вышли из переулка слишком быстро. Первый двинулся к Вере, второй — к Сергею, и рука первого сразу потянулась не к её сумочке, не к украшениям, а к папке с бумагами. Сергей успел заслонить девочку плечом, ударил одного локтем в грудь, но второй уже рванул папку на себя. Я шагнул вперёд, забыв про больную ногу, и тут же едва не рухнул, когда рана отозвалась резкой вспышкой боли.

Дальше всё случилось быстро. Из соседнего складского двора вышел седой мужчина в старом военном пальто. Он будто по щелчку оказался там, где это было нужно. С размаху всадил тростью по колену одному из напавших, заставив его сложиться вдвое. Второго, уже почти выдернувшего папку, взял за ворот и развернул, с усилием впечатывая лицом в кирпичную стену, от удара о которую послышался неприятный хруст.

Он развернулся, и двоица тут же устремилась вон из переулка. Один бежал, подволакивая ногу, тогда как второй едва не ревел, удерживая рукой собственную челюсть.

— Не грабители, ваше благородие, — сказал он. — Деньги их не интересовали. Только папка.

— Вы кто?

— Степан Кузьмич Носов. Бывший унтер. Сейчас сторожу склад купца Лапина.

Сергей, всё ещё закрывая Веру собой, кивнул мужчине с уважением, которое у него не выдавалось просто так.

— Служили?

— Кавказская линия, потом Аляска, потом охрана факторий в Африке. Хватило мне приключений. На свой век опыта уж поднабрался столько, сколько у целой роты жандармов может и не быть. — он улыбнулся, показав пару отсутствующих зубов.

— Степан Кузьмич, — сказал я. — Чувствую, что мне не лишним будет человек для охраны. Цех, ресторан, дом, сёстры, поставки. Многовато мест для одного раненого мага, который и шагать-то нормально, как оказалось, не может. — я взглядом показал на раненую ногу. — Сначала старшим, дальше посмотрим по обстоятельствам. Платить буду достойно.

Носов посмотрел на меня внимательно. Думал недолго, сощурив острый взгляд, но затем кивнул.

— Условия мои.

— Слушаю.

— Журнал посетителей в цеху и доме. Проверка рабочих перед допуском. Сестёр одних не отпускать, хоть ругаться будут. Поставщиков смотреть не только по бумажкам, но и по людям. У ворот дежурный всегда, ночью обход. И ещё: если хозяин делает глупость, я имею право сказать ему, что он делает глупость, прямо в лицо.

Екатерина неожиданно сказала:

— Берём.

Я посмотрел на неё:

— Я вроде бы глава рода.

— Вот как глава рода и прими умное решение.

— Значит, договорились.

К вечеру мы вернулись в ресторан с задержанными, которых передали городовому, с испуганной Верой, с новой охраной в лице Носова и с папкой, которая теперь казалась мне опаснее револьвера. Лозунг «Свобода в каждом пузырьке» был немедленно запрещён, пробные этикетки уничтожены, а Вере я поручил придумать десять новых вариантов, но уже без слов, способных заинтересовать жандармерию, Тайную полицию, левых и семейных врагов одновременно.

Первая безопасная партия газировки вышла в зал ближе к ужину. Мы не объявляли её громко, не вывешивали плакаты и не устраивали бесплатных раздач. Просто предложили постоянным гостям новую шипучую лимонную воду дома Читаловых, охлаждённую и поданную в бутылке. Первый гость выпил половину стакана, удивился и попросил бутылку с собой. Второй спросил, можно ли заказать ящик для домашнего обеда. Третья дама сказала, что напиток «забавно щекочет язык» и тут же потребовала ещё один, но с меньшим количеством льда. В общем, старт можно было назвать достаточно удачным.