— Миша, — сказала она, не отрывая взгляда от записей, — мне очень хочется верить, что ты понимаешь, насколько быстро мы сейчас растягиваем оборотные средства.

— Понимаю.

— Ты говоришь это голосом человека, который понимает в основном то, что хочет понять.

— Это голос предпринимателя, Катя. У меня такая болезнь.

— Болезни лечат.

— Эту — прибылью. И я хочу стать самым эффективным доктором!

Она посмотрела на меня так, будто уже мысленно выбирала санаторий, где меня будут лечить от идей под присмотром трёх строгих врачей и одного священника. Впрочем, спорить она не стала. После бульонных кубиков Екатерина больше не отбрасывала мои безумия сразу, что, с одной стороны, радовало, а с другой — накладывало ответственность. Одно дело рисковать собственными деньгами, и совсем другое — смотреть, как сестра молча доверяет тебе семейное будущее, хотя в любой момент может оказаться, что ты просто сумасшедший с хорошей подачей.

— Объясни ещё раз, — попросила она. — Не про пузырьки, а про рынок.

Я опёрся на трость и едва не рухнул. У меня так и не появилось привычки с ней ходить, но мысль о том, чтобы выбросить её, тут же встречалась трёхголосым криком сестёр, перед которым пришлось капитулировать, пусть нога под лекарскими мазями быстро затягивалась, оставляя после себя лишь грубый белый шрам.

— Обычный лимонад для зала ресторана нам не нужен. Вернее, нужен, но это мелочь. Здесь уже есть квас, морсы, минеральные воды, аптекарские шипучки, дорогие фруктовые напитки при ресторанах и трактирные настойки без алкоголя. Но нет культуры бутылочной газировки как массового городского продукта. Одинаковый вкус, узнаваемая этикетка, доступная цена, продажа в лавках, трактирах, на вокзалах, в гимназических буфетах, в театрах, в парках, на пристанях. В общем, абсолютно везде, где появляются люди, причём простые, а не как мы с тобой.

— Ты хочешь, чтобы человек покупал бутылку не потому, что ему просто хочется пить, — медленно сказала Екатерина, — а потому что он уже знает, какой вкус получит.

— Именно. Он видит этикетку и понимает, что внутри. Не лавочник на глаз смешал сироп с водой, не трактирщик вчера налил одно, сегодня другое, а один и тот же вкус под одним именем. Бутылка, за которую отвечает конкретный человек.

— И этот человек, конечно, ты.

— Разумеется. Название будет простое: «Шипучія воды М. А. Читалова».

Пётр Иванович фыркнул:

— Скромно.

— Надёжно. Люди доверяют имени больше, чем безликой вывеске. Родовое имя уже на слуху после бульона, газет и всей этой истории с площадью. Пусть теперь оно будет не только в разделе происшествий. Монетизировать имя нужно. Почти такой же товар, как и сама бутылка.

Екатерина записала название на отдельном листе, несколько секунд смотрела на него и кивнула. Судя по выражению лица, она уже видела будущие этикетки, счета за печать и то, как я пытаюсь объяснить, почему нам срочно нужна не одна линия, а три. Впрочем, пока даже одна линия ещё не работала, и для начала стоило получить хотя бы напиток, который покупателю понравится. А это сложно, учитывая, что я строю культуру, которой до этого не было.

Первый сироп готовил сам Звёздин, но постоянно при этом ворчал. Не будь он магом-элементалистом, я точно бы заподозрил его в колдовстве. Лимонная цедра пошла в медный таз, следом сахар, горячая вода, немного сока, затем мята и смородиновый лист, которые Пётр Иванович добавил совсем чуть-чуть, объяснив, что сладкая вода без характера — это не напиток, а жидкая скука. Сироп получился светло-золотым, пах свежестью, лимоном и чем-то зелёным, летним, хотя на дворе всё ещё стояла довольно прохладная весна.

Потом начались опыты с газом. Мастера проверили крепления, рабочий осторожно пустил давление, стеклянный цилиндр зашипел, вода внутри пошла мелкими серебристыми пузырями, а я поймал себя на том, что задержал дыхание. Когда первую бутылку наполнили, добавили сироп, закупорили и отправили в охладитель, в цеху стало странно тихо. Даже Пётр Иванович перестал ворчать. Через несколько минут бутылку достали, вытерли влажное стекло полотенцем и поставили на стол, как маленький снаряд, только направленный не на врага, а на рынок.

— Кто открывает? — спросил мастер.

Все почему-то посмотрели на меня.

— Смелые люди закончились? — уточнил я.

— Это ваша авантюра, Михаил Алексеевич, — сказала Екатерина. — Вам и взрываться.

— Тем более что опыт есть…

Шеф пошутил, даже прыснул в усы, но тут же скукожился, как только рыжая бросила в его сторону тяжёлый взгляд.

Чтобы ситуацию остановить, я схватил бутылку, поддел пробку ударом о трость, и та открылась с громким хлопком, улетев куда-то в неизведанные высоты. Пена рванулась к горлышку, несколько капель брызнули мне на рукав, в воздух ударил запах лимона и свежей травы. Я налил немного в стакан, посмотрел на живые пузырьки, поднимающиеся вверх, и сделал первый глоток.

Сладко. Кисло. Свежо. Просто замечательно!

Пузырьки ударили в язык, лимон не забивал всё остальное, а лёгкая травяная нота действительно делала вкус не похожим на банальную сахарную воду. До идеала было далеко, но первый образец не просто получился. Он был хорош.

Я молча передал стакан Екатерине. Она попробовала осторожно, ожидая подвоха, потом удивлённо подняла брови и сделала второй глоток. Пётр Иванович взял стакан следующим, понюхал, нахмурился, отпил.

— Опасная штука. Вроде баловство, а вторую хочется.

Лучшей похвалы от него ждать не приходилось. Но даже так радость продержалась около пяти минут.

Сначала в одном из ящиков раздался резкий треск, похожий на маленький выстрел. Мы все обернулись. Из щели между досками брызнула пена, потом послышался звон падающего стекла. Рабочий, стоявший рядом, выругался и отскочил. Через несколько секунд треснула вторая бутылка, уже на столе, и осколки разлетелись веером. Один из них полоснул молодого парня по руке, оставив на коже длинную кровавую линию.

— Всем назад! — рявкнул я так резко, что даже Пётр Иванович замер.

Цех сразу ожил, но уже тревожно. Раненому перевязали руку, ящики оттащили от прохода, давление в аппарате сбросили, а я, глядя на мокрое стекло и пену на полу, почувствовал, как внутри вместо радости включается холодный расчёт. Это был не просто производственный сбой. Это была смерть бренда, если подобная бутылка взорвётся у покупателя дома, в лавке или, не дай бог, у ребёнка в руках.

— Работаем по новым правилам, — сказал я, когда шум немного стих. — С этой минуты каждая бутылка сортируется по толщине стекла. Тонкое, мутное, с пузырями, с трещинами, с неровным горлом — в брак. Каждая партия получает номер в журнале. Давление фиксируется. Время охлаждения фиксируется. Кто заливал, кто укупоривал, кто осматривал — всё записывается. Любая лопнувшая бутылка — отдельная отметка. Без осмотра партия не выходит из цеха ни под каким предлогом.

— Это же время, барин. — мастер поморщился.

— Это жизнь. И деньги. Если бутылка взорвётся в руках покупателя, мы можем закрываться раньше, чем откроемся.

Екатерина уже писала. Быстро, чётко, без лишних вопросов. Вот за это я всё больше её уважал: спорить она могла до хрипоты, но если понимала необходимость, превращалась в машину организационного порядка.

Пока рабочие наводили порядок, появилась новая неприятность.

Сергей вошёл в цех так быстро, что я сразу понял: дело не в пробках и не в стекле. Обычно он двигался спокойно, экономно, как человек, который прожил достаточно, чтобы не бегать без крайней нужды. Сейчас же на лице у него было то самое выражение, от которого у меня внутри всё сжалось.

— Михаил Алексеевич. Екатерина Алексеевна. Вера не вернулась после занятий.

Екатерина побледнела мгновенно:

— Как не вернулась?

— Из гимназии вышла, но домой не приехала. У Марии спрашивали — та говорит, что Вера сказала, будто заедет ненадолго по одному делу, но куда именно, не объяснила.

Первая мысль была самая дурная — похищение, с будущим давлением на семью. Грязно, но чертовски эффективно.