В последующие годы в мире уменьшилось чувство личной безопасности, зато изнуряющий страх и неуверенность в завтрашнем дне, наоборот, безмерно разрослись. Все это обернулось взаимным недоверием, подозрительностью, раздражением и незатухающими конфликтами. Лишь небольшая часть мирового населения дожила до спокойной старости на этой стадии тотальной деградации. Болезнь со смертельным исходом и насильственная смерть снова стали обычным делом. Одна из первых общих историй из когда-либо написанных называлась «Мученичество человека» (Уинвуд Рид, 1871). В Эпоху разочарования многим казалось, что всеобщее мученичество приближается к стадии безнадежной агонии.

И все же в адской суматохе не переставали звучать голоса Смеха, Сочувствия, Готовности помочь и Мужества. Беспокойные и болезненные жизни тесно переплетались с ослепительно яркими нитями. Из этой мешанины человеческих страданий, из мечущихся человеческих мозгов, лени, самодовольства и сгущающейся тьмы сначала появилась надежда, затем широкий план и усилия по его освоению и, наконец, достижение того плодотворного порядка, в котором собрались красота и счастливая уверенность сегодняшнего дня.

В предыдущих главах мы объяснили, как старый порядок XIX века, Капиталистическая система, как ее тогда называли, потерпела крах во втором и третьем десятилетиях ХХ века из-за непропорционального развития промышленного производства, ненадежности и уязвимости денежных связей и политической неприспособленности. У этой системы отсутствовала врожденная способность к восстановлению или хотя бы к частичному преобразованию. По этой причине нам неизбежно придется продолжить свой рассказ о непрекращающихся катастрофах.

Механизмами для совместных действий, и то лишь с помощью разрозненных рывков, обладали только суверенные правительства. Большинство из них являлись либо парламентскими монархиями, либо парламентскими республиками. Парламенты избирались путем голосования – у кого больше голосов, тот и победил. Эту эпоху назвали Эпохой демократии. Однако демократия тогда не означала того, что она означает сейчас, то есть равные возможности для каждого человека в соответствии с его способностями и вкладом в коллективное дело. Это также не означало братского равенства, присутствующего, например, в небольшой общине. По сути речь шла о политической профанации весьма необычного толка. Дескать, каждый субъект государства в равной степени способен принимать любые коллективные решения.

Великие республики далекой древности – Карфагенская, Афинская, Римская – являлись преимущественно аристократическими. Демократическими республиками, то есть республиками, где гражданин участвует в управлении на равном основании со всеми остальными, вплоть до конца XVIII века являлись Ури, Унтервальден или Андорра, маленькие, бедные и расположенные в труднодоступных местах, то есть вдали от индустриальных и торговыхх путей. Мир о них ничего не знал. Их незначительные дела вполне укладывались в рамки понимания обычных граждан.

С Эпохой европейского господства наступил поворотный момент в человеческих устремлениях. В XV веке стали выпускать больше книг, и разгорелись дискуссии. Разом наступило и большое оживление, и замешательство. Разрушительная критика вероисповедания и послушания вырвалась на свободу, а высвобождение новых экономических сил привело к разрушению старого феодального порядка. Новые торговые принципы, финансовые условия и промышленное развитие создали новый тип людей, неуверенных в своих силах, нуждающихся и требующих новых правил свободной игры. Они не знали точно, чего именно хотят. У них отсутствовало представление о структурной реформе человеческих отношений, несмотря на то, что Платон обрисовал ее двумя тысячелетиями ранее. Его план создания обученного сословия правителей был им неизвестен, хотя многие пытались эту задумку возродить. Они просто как-то, наугад, реагировали на изменяющиеся условия. Низшие слои общества перестали доверять и наследственной аристократии, и абсолютному монарху.

По сути, движение, развившее фразеологию демократии XIX века, представляло собой восстание против «права рождения» и «привилегий», против монополизации власти и преимуществ наследственного класса в соответствии с догмами. Поскольку восставали энергичные и обиженные, скверно организованные интеллектуально и социально, на ранних стадиях движение приобрело форму борьбы за равные политические права для всех людей.

Радикалы XVI и XVII веков не выступали за правление общей массой, но были враждебно настроены по отношению к правящим классам и верховным правителям. Новые люди составляли энергичное мятежное меньшинство, которое смогло пробудиться, насколько позволяли место и время, и потащить за собой апатичное большинство покорного человеческого стада. Таким стал характер демократических движений Эпохи европейского господства. Толпе полагалось стать требовательнее и решительнее. На этом пути ее постоянно подталкивали и пытались вести. Народные «лидеры» выделялись в глазах народа куда ярче, чем короли и священники. Из наследственных монархов разве что только Вильгельм Оранский и Фридрих Великий Прусский упоминаются чаще, чем Кромвель, Вольтер, Мирабо, Вашингтон, Гладстон, Робеспьер, Бонапарт и Маркс.

Позднее (например, в Англии, Америке, Скандинавии, Германии, Финляндии) точно так же меньшинство недовольных и агрессивно настроенных женщин, борющихся за равные права с мужчинами, навязали право голоса равнодушному большинству своего пола. Но на этом, увы, их достижения и закончились. Помимо сексуального оправдания женщины мало что могли внести в решение мировых проблем и, по сути, не внесли ничего.

Исследования в области социальной психологии все еще только начинают раскрывать неясные процессы, благодаря которым вера в «демократию» стала на целое столетие господствующим убеждением практически всей Америки и большей части Европы. Нередко даже в поведении и речах тех, кого в ту эпоху называли Мыслителями, чувствовалась глубокая внутренняя неискренность. В глубине души такой «Мыслитель» боялся суровой реальности. Он инстинктивно приспосабливал свою ересь к непреодолимым предрассудкам. Основной концепцией демократии являлась какая-то далекая от мировых столиц, примитивная маленькая республика, где все люди управляют делами кантона на народном собрании путем честных речей и всеобщего одобрения. Все практически равны по богатству и власти. Все демократии Старого Света, вплоть до Римской республики и включая ее, управлялись, по крайней мере чисто теоретически, такими собраниями всех граждан. Люди, по их представлениям, только и делали, что смотрели, слушали, говорили, и за этим якобы следовала Всеобщая Мудрость.

Этот извращенный идеал распространился на большие общины Нового Света, пришедшие на смену феодальному порядку. Сопряженные с попыткой достичь идеала явные трудности и даже абсурдные явления привели к мистицизму в народе, который посчитал себя сувереном общины. Мистическая интерпретация принималась безо всякой оглядки на последствия под сильнейшим страхом, что тирания, ограничения и привилегии могут вернуться.

«Любой ценой мы не должны допустить, чтобы старые неравенства вернулись!» – говорили авантюристы нарождающегося капиталистического века.

Убежав от одного подчинения, люди поспешили к другому.

Изложенную Жан-Жаком Руссо доктрину естественной добродетели человека сочли чрезвычайно полезной и эффективной. Простой человек, когда его не обманывает священник или король, всегда, и абсолютно, прав. В результате Простолюдин сделался поистине мистическим существом, по сути, Богом, чей алтарь был суетой, а оракул – урной для голосования. Этот Бог Эпохи европейского господства двигался медленно и неуклюже. Мельничные жернова демократии крутились еле-еле, но люди пребывали в уверенности, что делают дело с максимальной точностью. Между тем все это движение нужно было постоянно как-то раскручивать и подогревать.