После Версальского мира наметился некоторый строительный бум, но после 1930 года строительство стало увядать. Тем не менее, скажем честно, после пожаров дома активно восстанавливались. В 1935 и 1937 годах мир охватили эпидемии гриппа высочайшей вирулентности. Всеобщее снижение сопротивляемости человеческого организма, уже отмеченное статистикой, явилось логическим следствием возвращения к средневековым условиям. Врачи и медсестры продолжали оказывать обедненную медицинскую помощь, а фармацевты и гробовщики, объединившись, сколачивали крупные бизнес-консорциумы. Прибыль лилась рекой.

Картины жизни в тени смерти во время этой фазы девитализации не слишком многочисленны, а те, что мы видим, плохо передают свидетельства невыносимых страданий, в которых родилось, выросло и умерло целое поколение. Нам видны ряды полуразрушенных домов, убогие интерьеры и бедно одетые мужчины и женщины. Описательная журналистика приближает нас к жизненным реалиям без пространства, цвета, движения, надежды и возможностей. В британских, американских и французских газетах рассказывалось о колесах, которые не крутятся, заводских воротах, которые не открываются, дымовых трубах, которые не дымят и ржавых рельсах. Вот так выглядели дела миллионов людей в эту странную фазу человеческого опыта. Вышеприведенную картину набросал один из лучших английских писателей, Х. М. Томлинсон (1873–1969), и назвал ее яркой современной виньеткой.

На прошлой неделе я заехал в маленький городок под Кардиффом. В некотором роде, по чистой случайности. Раньше я никогда не слышал об этом месте. Городок типичен для этих долин, так что по большому счету не важно, как он называется. У него может быть много названий. Его население составляет или составляло около 6 000 человек. Местные и раньше сталкивались с серьезными проблемами; так, меньше двадцати лет назад разорвалась мина и убила более трехсот жителей. Мы не станем говорить, что город это пережил, потому что я беседовал с теми, для кого бедствие – непреходящий ужас. Страшное поражение в борьбе с самим естеством, но выжившие вернулись к сражениям и больше об этом не говорили.

Когда я впервые увидел этот населенный пункт издалека, лежащий среди унылых голых холмов, мне вспомнились когда-то знакомые города, что находились слишком близко к линии фронта во Франции. Полдень, солнечно, но этот угольный городок оставался тихим-тихим и казался околдованным неведомой силой.

Он и в самом деле находился под заклятием. В каком-то смысле омертвел. Но люди продолжали цепляться за пустую оболочку. Было ли им куда пойти?

На первый взгляд, казалось, что люди там жить не могут. Здания в руинах. Ржавая колымага в яме, похоже, не ездила с начала времен. Котельная с щелями в почерневших стенах стала домом для летучих мышей и сов. Магазины не только закрыты, но и заброшены.

Первым человеком, которого я встретил, был изможденный мужчина средних лет в изношенной одежде.

– Что случилось с этим городом? – спросил я.

– Безработица.

– И вы тоже безработный?

– Конечно.

– Как долго?

Он вытянул пять пальцев.

– Месяцев?

– Лет.

– А остальные здешние мужчины?

– Большинство из них. И ничего не меняется.

Он повел меня к мусорной куче, где коза жевала бумагу, и я увидел вход в шахту.

– Вот почему мы больше туда не спускаемся, – сказал он. – Ее закрыли.

Не знаю, по какой причине, но стальной пешеходный мост рухнул поперек железнодорожного полотна, ведущего к карьеру. Добытое больше невозможно было вывезти. Ремонтные работы проводить не стали, и вскоре все заросло травой. Заброшенные хозяйственные постройки быстро обветшали. Теперь они походили на привидения.

– Кое-кто из тех, кого я знал, – пробормотал мой проводник, – предпочел остаться. Уже девятнадцать лет прошло с той поры. Может быть, кому-нибудь придет в голову назвать их счастливчиками.

Пять лет назад крупное угольное месторождение покинули две с половиной тысячи человек. Вот почему внутри лишь пыль и солома. Многие деревянные строения разобраны на дрова. Даже ломбард, и тот закрыт. А в часовнях выбиты окна.

Хуже закрытых магазинов и разрушенных зданий смотрятся только люди в лохмотьях. Вялые и молчаливые жители все еще чего-то ждут.

Но чего именно? Здесь уже давно ничего не происходит и ничего не может произойти.

Сплошная обреченность. Родители наблюдают, как растут их дети; поколение с тощими ручками и беспросветным мраком в головах. Дети познают медленную смерть вместо того, чтобы играть и радоваться. Дети без детства.

Их дома находятся на кладбище человеческих устремлений.

Пресса и литература того времени вызывают любопытство. Ощущаются какие-то мрачные колебания между неискренним оптимизмом и безнадежным отчаянием. Недостойная злоба и сарказм вторглись в популярное искусство и литературу; «сильные» скорее по манере и вкусу, нежели в понимании происходящего. Кроме того, обнаружилось обильное производство и потребление успокаивающих и нарочито «жизнерадостных» книг, движение в сторону религиозного мистицизма и потустороннего мира и заметная тенденция к репрессивному пуританству. Распущенность провоцировала разгул цензуры и суеверного подавления личности, что явилось прямым следствием утраты человеческого достоинства. Перед лицом финансовых и политических трудностей человечество становилось неврастеничным.

Любая неврастения, по-видимому, обладает труднообъяснимыми особенностями. Нам сегодня кажется невероятным, что люди не видели выхода из своих бед. Людей охватила слепота и беспомощность, что до сих пор является обширнейшим предметом для изучения со стороны социальных психологов. С нашей точки зрения, путь был совершенно очевиден, и его нельзя было не разглядеть; тем более, что на него прямо указывали сотни талантливых наблюдателей еще в тридцатых годах ХХ века. Максвелл Браун в своей работе, посвященной изучению идеи Современного государства, привел два дополнительных тома цитат на эту тему. Например, такое выражение как «Космополис, инфляция и государственная занятость» (из статьи в британской провинциальной газете в 1932 году), в общих чертах достаточно внятно излагает концепцию выхода из тупика. Да, безусловно, это грубые и нечетко сформулированные термины, но в них заложена форма окончательной реконструкции. «Космополис» предвещал рациональный мировой контроль. «Инфляция» представляла собой ясное свидетельство нынешней полной сдержанности в отношении увеличения долгов и ценовых колебаний. «Государственная занятость» – это концепция социалистического предпринимательства наших предков.

Но прежде чем прийти к миру и свободе, следовало прийти к ясному пониманию средств достижения этой цели. Концепция революционного переустройства мира должна была распространиться от немногих ко многим, распространиться не просто как идея или предложение, а с такой силой, чтобы насытить умы и наполнить жизнь. Тогда и только тогда можно было собрать воедино необходимую силу воли и направить ее на эффективную реорганизацию земных дел.

В коллективном мозге должна была развернуться борьба за здравомыслие, категорический отказ от ложных представлений, традиционных искажений, не подвергаемых критике догм и недостижимых «прав». Должно было произойти переосмысление идей о моральных, материальных и биологических отношениях. Эта борьба затронула три поколения. Перейдем же теперь к анализу факторов и решающих сил в этой борьбе.

Всего в Эпоху разочарования прожито от восьми до десяти миллиардов человеческих жизней. Люди в те времена жили гораздо меньше, чем сейчас, и чаще болели, потому что были гораздо в большей степени подвержены инфекционным заболеваниям. В подавляющем большинстве наши предки проживали в убогой и грязной обстановке, в хижинах, лачугах, многоквартирных домах и подвалах, почти таких же мрачных, как пещеры предков, а условия проживания были почти такими же антисанитарными. Меньшинству прислуживало большинство. Меньшинство жило в относительном комфорте и даже с определенной свободой и роскошью. Платило оно за эти блага денежные суммы, недоступные для остальных. Это процветающее меньшинство сократилось после 1931 года. В России оно и вовсе исчезло после 1917-го.