– Замужние женщины-Самураи должны завести детей ранее, чем закончится период, который разрешается для бездетного супружества, – продолжал мой двойник. – Женщинам к тому же разрешается еще одна льгота, в которой отказано мужчинам. Они могут выходить замуж за мужчин, не принадлежащих к ордену Самураев, и, будучи уже замужем, им разрешается вступать в ряды ордена. Кажется, что и этими льготами создается благодарная почва для романов, но практически этот вопрос легко разрешается, так как только обладающие сильным созидательным даром да крупные коммерсанты, не состоя сами в ордене, имеют жен-Самураев. Такие союзы в конце концов всегда приводят мужа в орден. Несомненно, впрочем, что все эти брачные правила и ограничения имеют целью создать из ордена Самураев нечто вроде наследственного отличия. Обыкновенно дети Самураев становятся впоследствии Самураями. Но не сочтите, что это какая-нибудь исключительная каста; при самых разумных условиях любой, кто считает нужным, может вступить в нее в любое время, и, таким образом, в отличие от всех других привилегированных каст, которые видел мир, она увеличивается по отношению к общему населению и действительно может в конце концов ассимилировать почти все население нашей планеты.

Все вышеизложенное двойник мой объяснил мне весьма охотно, но теперь он дошел до самого главного пункта своих убеждений, до центра воли и мотивов, побуждавших мужчин и женщин подвергаться дисциплине, отказываться от богатства и чувственных наслаждений, бороться с увлечениями и побеждать инстинкты, поддерживая в себе постоянное стремление к борьбе, несмотря на окружающее их благоденствие и на возможность удовлетворять все свои желания. Здесь ему труднее стало выражать свою мысль – он старался объяснить мне, в чем заключается его вера.

Ведущим принципом утопической религии является отрицание учения о первородном грехе; утописты считают, что человек в целом хорош. Это их основная вера. У человека есть гордость и совесть – эти качества можно путем воспитания улучшить, сделать более тонкими и чувствительными, подобно тому, как упражнениями улучшаются зрение и слух. У человека есть раскаяние и сокрушение о содеянном, следующие за недостойными наслаждениями. Как же можно думать о нем, что он греховен? Человек религиозен по самой природе своей; вера так же естественна у человека и присуща ему, как похоть и злоба. Она, может быть, не столь интенсивна, зато приходит с такой же неизбежностью, как мир и тишина после войны и шума.

И в Утопии это ясно осознается – ну или по меньшей мере это осознают Самураи. Они признают веру, как признают жажду, как нечто неотделимое от таинственного ритма жизни. И точно так же, как жажда и гордость, и все желания могут быть извращаемы в таком возрасте и в век, когда к удовлетворению их представляется очень много удобств, и как люди могут быть унижаемы и развращаемы несдержанностью в питье и страстях, в честолюбии – так же в области более благородных желаний, порождающих веру, глупые, низкие и легкомысленные люди могут творить зло. Преступное легкомыслие в вопросах веры, недостаток серьезного раздумья и неумение отличить правду от лжи столь же чужды членам ордена Самураев, как чуждо им напиваться до тошноты, потому что их мучает жажда, наедаться до отвала, потому что они голодны, наливать полную ванну, потому что холодно, объясняться в любви первой попавшейся девушке, потому что она показалась им хорошенькой. В Утопии, где можно будет найти все те же типы и те же характеры, что и на Земле, будут и храмы, и священнослужители, и актрисы, и вино, но Самураям будет воспрещено исповедание вероучений с вычурными алтарями, с органной музыкой и кадильным фимиамом, равно как и якшанье с накрашенными женщинами и употребление спиртных напитков. Ко всем же учениям, которые ниже религии, но стремятся объяснить и понять ее, к космогонии и философии, к символам веры и формулам, к катехизисам и кратким пояснениям Самураи будут относиться с недоверием. Все это входит в область тех увлечений, которые есть у человека до произнесения им обетов. Всем этим услаждается молодежь, испытывающая себя для того, чтобы знать то, от чего ей придется отказаться впоследствии. Самураи будут стоять выше всего этого.

Богословие в Утопии, причем то богословие, что будет занимать правителей всемирного государства, проникнуто идеей обособленности, отрицающей все, кроме уподобления и кроме практического параллелизма, которым пронизаны все их учреждения. Богословы подробно проанализируют все те теории, предположения и легенды, которыми определяется отношение Единого ко многим – которыми занималась философия с тех пор, как она возникла. Подобно тому, как они избегали обманчивого объединения каждого отдельного вида под особым видовым названием, чем так сильно увлечены на Земле, так им удастся избегнуть и ложного упрощения представления о Боге, что и является главнейшей ошибкой земных церковных наук. По их учению, представление о Боге будет сложным, и определение Бога не будет поддаваться никакой общей формуле. Как язык в Утопии будет синтезом всех языков, так и Божество у нее будет синтетическим.

Представление о Боге различно у каждого человека, поэтому таинство веры справляется в одиночестве, в беседе между Богом и человеком. Квинтэссенция веры и сама ее сущность заключается в отношении человека к Богу; было бы извращением заменять это отношением человека к человеку, и человек не может достичь Бога через посредство священнослужителя (совершенно так же, как через посредство кого бы то ни было не может любить свою жену). Но так же, как испытывающий любовь человек может обратиться к поэзии или к музыке для выражения своего чувства, так и каждый отдельный индивидуум может при желании читать священные книги и слушать духовную музыку, находя в этом выражение своей любви к Высшему. Многие Самураи будут тайным образом устраивать свою духовную жизнь так или иначе, будут молиться и читать священные книги, но в эту область их Правило не будет вмешиваться.

Очевидно, что Божество у Самураев – трансцендентное и мистическое. Так же, как в государственном деле у них имеется общая цель для поддержания порядка и прогресса, они и Богу поклоняются сообща, выражая это поклонение своими дисциплиной, самоотречением, общим трудом и усилиями – но главное побуждение ко всему этому кроется в молчаливых и длительных размышлениях. На то направлено одно из самых удивительных правил Самураев.

Оно обязывает каждого мужчину и каждую женщину, примкнувших к ордену, проводить в полном одиночестве по меньшей мере одну неделю в году. Эту неделю Самураи должны «жить вне жизни» остального человечества, в какой-либо безлюдной, дикой местности, без единой души поблизости. В это время удалившийся от мира Самурай должен остаться без книг и оружия, без ручки, бумаги и денег. Дозволяется только ковер или спальный мешок – член ордена должен спать под открытым небом, и если ему потребуется развести костер, то только при помощи трения. Перед путешествием он может изучать карты, указывающие опасности и трудности предстоящего ему пути, но брать эти карты с собой он не вправе. Они должны идти не проторенными путями или там, где есть жилые дома, а в диких и тихих местах, в областях, будто отведенных для изоляции.

Эта дисциплина, как сказал мой двойник, была изобретена для того, чтобы обеспечить определенную твердость сердца и тела членов ордена, который в противном случае мог быть открыт слишком многим робким, попросту по натуре воздержанным мужчинам и женщинам. Предлагалось много вещей – бои на мечах и испытания, граничащие с пытками, лазание по головокружительным вершинам и тому подобное, – прежде чем избрали именно такую меру.

Отчасти для того, чтобы обеспечить хорошую выучку и крепость плоти и духа, но также и чтобы отвлечь Самураев от мысли на некоторое время, от назойливых подробностей жизни, от путаных споров и мучительных трудов, от личных конфликтов и привязанностей, от уюта отапливаемой комнаты – они должны уйти и очиститься от мира.