Странно, отчего, лежа на кровати в темноте, кажется, что находишься на одном и том же месте, несмотря на то что каждую секунду – пребываешь в движении, в процессе переправки на новые места… а когда засыпаешь, то новых мест уже будто нет… Кажется, я задремываю, мысли мои непоследовательны. Ровный, чуть слышный стук колес под вагоном доносится до меня теперь явственнее. Однако это не знакомый по Земле тяжелый, неприятный скрип, этот звук скорее походит на равномерное журчание ручья…

Нам не придется вылезать из вагона и переходить на пароход. Нельзя предположить, чтобы в таком государстве, как Утопия, остановились перед постройкой подземного туннеля через Ла-Манш.

Когда я проснулся, поезд уже был в Лондоне, потому что эти чудесные жители Утопии обнаружили, что нет необходимости высаживать пассажиров из поезда в ранние часы только потому, что они прибыли. Поезд здесь – это всего лишь своеобразный гостиничный коридор, который летает по городам и весям, пока человек спит.

Чем поразит нас великий город Утопии?

Чтобы последовательно ответить на этот вопрос, нужно быть художником и инженером, а я ни первым, ни вторым не являюсь. Кроме того, придется прибегнуть к несуществующим словам и фразам, ибо этот мир открыл совершенно новую, неведомую нам область фантазии. Мастерство инженера и вкус художника уже обручились, а что лежит перед ними в дымке… разве же опишешь такие вещи людям, которые скорее восхитятся уродливым, царапающим глаз арматурно-фламандским бастардом – лондонским Тауэрским мостом! Авторы старых утопий любили писать о могущественных зданиях, которые когда-нибудь будут возведены. Иллюстраторы их трудов сублимировали из бедного, бесплодного авторского многословия что-то витиеватое, гротескное, в духе ар-нуво. Что ж, надеюсь, в этот текст иллюстратор не сможет вмешаться!

Искусство едва зародилось в мире Утопии. Оно знает нескольких пращуров, но и только. Леонардо, Микеланджело; как бы они радовались вольностям стали! В архивах искусства нет более пафосного документа, чем меморандум Леонардо. В нем художник предстает этаким фанатиком, что тянется вожделеющими руками к пока еще не оформившимся инструментам инженера. И Дюрер тоже был модернистом, с той же охотой до творческого изобретательства. В наше время они захотели бы построить виадуки, навести мосты в диких и труднодоступных местах, проложить и пересечь великие железные дороги через горные массивы мира. Можно раз за разом видеть в работах Дюрера воображаемый архитектурный ландшафт помпейских стен – мечты о сооружениях, более легких и смелых, чем могут позволить камень и кирпич…

Здесь будет одно из великих мест встречи человечества. Здесь – я говорю об утопическом Лондоне – будет традиционный центр одной из великих рас, сплоченных в союзе Мирового Государства – и здесь будет ее социальный и интеллектуальный хаб. Могучий университет с тысячами профессоров и десятками тысяч продвинутых студентов, несколько издательских домов, занимающихся научными литературой и публицистикой, колоссальные библиотеки и мощная организация музеев. Эти светочи будут привлекать огромное количество людей, и их будет в достатке и в окрестностях – ибо я, англичанин, должен оговориться, что Вестминстер по-прежнему будет резиденцией мировой Империи, одной из нескольких резиденций, если хотите – там, где собирается правящий совет мира. Искусства соберутся вокруг этого города, как золото собирается вокруг мудрости, и здесь англичане будут вплетать в чудесную прозу, прекрасные ритмы и утонченные атмосферные формы сложное, строгое и мужественное воображение нашего народа.

В это место будут входить, как в благородный особняк. Здесь воздвигнут большие арки и стеклянные купола над широкими просторами города. Стройная красота этих совершенных металлоконструкций высоко над головой будет смягчена лондонским воздухом до сказочной нематериальности. Это будет знакомый нам лондонский воздух, чистый от грязи и всякой нечистоты, тот самый воздух, что придает нашим октябрьским дням неизреченную ясность и превращает каждые лондонские сумерки в таинственно прекрасные. Мы пройдем по улицам, которые будут освобождены от последних воспоминаний о приземистых храмовых ложах греков и о пышных изгибах Рима; готы в нас будут относиться к стали и бесчисленным новым материалам так же любезно, как когда-то – к камню. Весело и быстро движущиеся платформы общественных путей пройдут по обеим сторонам, неся спорадические группы людей, и очень скоро мы окажемся в своего рода «центре», изобилующем пальмами, цветущими кустами и скульптурами. Вдоль аллеи деревьев, вниз по широкому ущелью между скалами гостиниц и переполненных отелей, опаленных внутренним светом, направим мы взор туда, где сияющие утренние речные потоки омывают рассветом море.

Здесь великое множество людей – красивые девушки и юноши, идущие на занятия, которые проводятся в величественных дворцах вокруг нас, серьезные и способные мужчины и женщины, идущие по своим делам, дети, разбегающиеся по домам. Здесь-то мы и спросим этот чудесный мир о двух людях, коих ищем более конкретно. Изящная маленькая телефонная будка сделает нас ближе к ним, и со странным чувством нереальности я обнаружу, что говорю со своим утопическим близнецом. Он слышал обо мне, он хочет меня видеть и дает мне четкие указания, как к нему прийти.

Интересно, мой собственный голос звучит так же?

– Хорошо, – ответил я. – Я приду к вам сразу, как найду отель, где можно остановиться. – Несмотря на то, что в словах наших не было ничего необыкновенного, его голос привел меня в смущение. Меня била легкая дрожь, телефонная трубка едва не выпадала у меня из руки.

Оказалось, что комнаты в гостинице для нас уже заказаны. Мы отправились туда и были приятно удивлены, когда увидели, что все наши книги, одежда и различные мелочи, которыми мы обзавелись за время жизни в Утопии, уже доставлены. Пока мы идем, я обнаруживаю, что мне почти нечего сказать моему спутнику, пока меня не одолевает мимолетное удивление, что ему так мало хочется сказать мне.

– Право, мне трудно поверить, что я иду к самому себе, то есть к тому, кем я мог бы быть, – сообщаю я ему.

– В самом деле? – говорит он рассеянно. Я стараюсь догадаться, о чем это он может так усиленно думать, и это отвлекает меня от собственных мыслей. Предстоящий визит перестает волновать меня, и я незаметно для себя вхожу на ступени большого красивого дома.

– Вот обиталище моего двойника, – объявляю я и стучусь в высокую дверь.

Немногим из нас приходится брать интервью у самих себя. Мое утопическое «я» – это, конечно, мое лучшее «я», взращенное в соответствии с лучшими усилиями, и я полностью готов к потенциальным трудностям ситуации. Когда я угодил в эту Утопию, я и не думал о таком глубоком самоанализе.

Вся ткань этой другой вселенной на мгновение колеблется, когда я вхожу в его комнату, в его чистую и упорядоченную рабочую комнату. Я дрожу. Фигура несколько выше меня стоит против света.

Он идет ко мне, и я, направляясь ему навстречу, спотыкаюсь о стул. Затем, все еще не говоря ни слова, мы обмениваемся рукопожатиями.

Теперь я стою так, чтобы свет падал на него, и могу лучше видеть его лицо. Он немного выше меня, выглядит моложе и здоровее; из тех болезней, что сформировали меня, его, думаю, и половина не коснулась, да и шрама над глазом нет. Он более осанист и красив – что ж, этого стоило ожидать. Мне кажется, или он слегка морщится от укола сочувственного понимания моей явной неполноценности? Воистину, я к нему иду, таща за собой массу земных смятений и слабостей; я ношу на себе все недостатки моего мира. Он носит, как я вижу, ту белую тунику с пурпурной лентой, которую я уже начал считать подходящей утопической одеждой для серьезных мужчин, и его лицо чисто выбрито. Атмосфера между нами до того напряженная, что мы поначалу забываем даже говорить.