– Это Мэри, – шепчет ботаник побелевшими губами. На его перекошенном от волнения лице выражается такое бешенство, что привычная слабость из черт напрочь стирается.

Только тут я осознаю, сколь малопонятны мне его чувства.

Невольный страх перед тем, что он может совершить, охватывает меня. Ботаник сидит почти недвижно, только нервная дрожь пробегает по нему. Он не спускает глаз с удаляющейся по ярко освещенной аллее парочке. Я вижу, что ее спутник – Самурай, симпатичный высокий брюнет с энергичным лицом, и никогда я еще не видел такого мужественного лица. Ее наряд также указывает на принадлежность к ордену. Внезапное чувство жалости к ботанику вдруг вспыхивает во мне. Кажется, я понимаю его чувства. Конечно, она любит этого человека!

– Не говорил ли я вам, что, по всей вероятности, она встретила здесь другого? – пробую я увещевать своего спутника. – Я хотел, чтобы вы привыкли к этой мысли, а вы с негодованием отвергли ее.

– Чепуха, – шепчет он, не глядя на меня. – Это не так. Это… этот негодяй.

Он хочет встать. Я удерживаю его.

– Не дурите! Здесь люди другие…

– Да нет же, – почти кричит он. – Этот негодяй, да, негодяй…

– Откуда вы знаете, что он негодяй?.. Тише, куда вы хотите идти?

Он встает, я тоже встаю, но я уже догадался, в чем дело, и крепко сжимаю его за руку.

– Будьте же разумны, – говорю я ему, силой повернув его спиной к парочке. – В этом мире он не негодяй, а прекрасный умный человек, Самурай. Этот мир не развратил, а возвысил его, и все, что портило его там…

Ботаник взглядом, полным ненависти, смотрит на меня. С неожиданной злобой бросает он мне в лицо обвинение:

– Это вы все устроили, – говорит он. – Вы нарочно привели их сюда, чтобы посмеяться надо мной. Вы… – голос его прерывается… – вы… нарочно…

Я стараюсь как можно быстрее объяснить ему его ошибку.

– Уверяю вас, что мне это не приходило в голову до сих пор. Каким образом мог я знать, что этот человек будет играть видную роль в этом чудном мире?

Он ничего не отвечает, но угрюмо смотрит на меня, и в его тоскливом взгляде я читаю немое и упорное решение покончить с Утопией.

– Не вспоминайте прошлого, мало ли бывает, – говорю я ему самым примирительным тоном. – Здесь все течет по-иному. Ваш двойник приезжает завтра. Подождите его. Пожалуй, вам тогда будет понятнее.

Он печально качает головой, и вдруг все его негодование и отвращение к непонятному ему с необыкновенной силой прорывается наружу. Он кричит:

– На что мне нужен этот двойник? Двойник! Здесь все по-иному? Да где же? Да это…

Своей слабой белой рукой он берет меня за плечо. Он весь дрожит.

– Боже мой! – говорит он с отчаянием. – Какой вздор вся эта выдумка, все эти мечты, все эти Утопии! Вот она… Я мог мечтать о ней… а теперь…

Меня пугает его отчаяние. Я вижу, что он способен на безумие. Я прилагаю все усилия, чтобы стать между ним и этими двумя обитателями Утопии и скрыть от них его угрожающие жесты.

– Здесь все по-иному, – настаиваю я. – Ваше волнение, право, неуместно. Тем эмоциям, которые вы испытываете, не место в нем. Это шрам – болезненный шрам вашего прошлого…

– И что мы есть, кроме шрамов? Что есть жизнь, как не шрам? Это вы – вы не понимаете! Конечно, мы покрыты шрамами, мы живем, чтобы быть шрамами, мы и есть шрамы! Мы шрамы прошлого! Эти ваши мечты… эти глупые детские мечты!

И тогда, пред лицом такого горя, моя Утопия начинает колебаться…

Одну минуту еще – нет, секунду, – я ясно вижу громадный зеленый двор. Жители Утопии проходят мимо, вдали за рекой высокая арка воздушной дороги блестит на солнце. Мужчина-Самурай и эта женщина, которую ботаник любил на Земле, проходят мимо и скрываются за мраморным утопающим в цветах павильоном.

Еще секунду я вижу двух молодых людей в зеленых плащах – они сидят на мраморной скамье в прохладной тени высокой колоннады. Мимо проходит прекрасная пожилая женщина; волосы ее отливают серебром, темно-фиолетовая туника красивыми складками драпирует ее представительную фигуру; она с любопытством глядит на ботаника, размахивающего руками.

И вдруг…

– Шрамы прошлого! Шрамы прошлого! Эти причудливые, бесполезные мечты!..

Нет ни рывка, ни звука, ни намека на материальный толчок. Мы в Лондоне и одеты по городской моде. Угрюмый рев Трафальгарской площади наполняет наши уши…

Я осознаю, что стою у железной скамьи, неудобной, грязной, с уродливым рисунком, на громадном залитом серым асфальтом четырехугольнике, а около меня ботаник с изумлением смотрит на бедную, грязную, оборванную старуху, которая протягивает ему коробку спичек:

– Боже, как она ужасна и несчастна!

Он механически берет спички, опускает монету в ее грязную руку, оборачивается ко мне.

– Я говорил вам – прошлое всесильно, – продолжает он. – Эти мечты…

Он не заканчивает. Он, видимо, раздражен и взволнован.

– С вами трудно иногда разговаривать, – говорит он. – Ваши фантазии так захватывают…

Он опять умолкает, а минуту спустя, запинаясь, продолжает:

– Ладно, не будем лучше говорить о таких вещах. Не будем говорить… о ней.

Он умолкает, но между нами висит что-то недоговоренное.

– Но… – начинаю я и останавливаюсь.

Это минутное молчание вдруг отрезвляет, и моя греза об Утопии вдруг покидает меня – стекает, точно вода с промасленной плиты. Конечно, мы пообедали в нашем клубе, вернулись из Швейцарии – не на поезде мечты, а на обычном экспрессе. Мы говорили с ним про эту даму в Люцерне, в которую он влюблен, и я, по всей вероятности, несколько по-иному, чем обычно, отнесся к его истории.

– Вы поймите, – упрямо твердит ботаник, – мы все живем прошлым. Прошлое всесильно. Оспаривать это невозможно.

– Вы правы, – говорю я, – правы. – Я повторяю это с какой-то идиотской покорностью.

– Вы всегда рассуждаете так, как будто можно окончательно отрешиться от прошлого. Неужто думаете, что возможно позабыть прошлое, перемениться и стать другим человеком? В этом убеждении – ваша слабость, уж не осудите за откровенность. Вы этого не поймете лишь потому, что вы не испытали таких страданий, как я. Ваша жизнь протекала легко, и вы – вы жестокий.

Я не отвечаю. Он тоже умолк, очевидно, для того, чтобы перевести дух. Я догадываюсь, что в наших рассуждениях о его делах я, вероятно, зашел слишком далеко, и это возмутило его. Может быть, я недостаточно почтительно отнесся к его тоске.

– Умей вы, – бросает он, – глядеть на мир с точки зрения другого…

Кто-то из нас первым делает шаг вперед. Сколько же рваной бумаги разбросано по миру! Мы медленно, как во сне, бредем к замусоренной чаше фонтана и останавливаемся, глядя на двух чумазых бродяг, которые сидят на лавочке и спорят. Один держит давно просящий каши засаленный сапог и жестикулирует им, свободной рукой гладя ногу, обмотанную портянкой.

– А как у Шамплейна идут дела? – доносится до нас его речь.

– Ну, – говорит второй, – что толку вкладывать свой капитал туда, где американцы могут все прибрать к рукам в любое время, когда захотят…

Разве не двое мужчин в зеленом сидели здесь на мраморной скамье?..

Мы продолжаем идти вперед, не разговаривая. Мимо нас проходят люди, дети, дамы и господа, все хотят поспеть на омнибусы, длинной цепью занявшие всю улицу, затормозившие на ней всякое движение. Торговец газетами на углу расстилает на деревянном тротуаре отрез холщи, придавливает углы камнями от ветра. Из вороха заголовков взгляд мельком хватает:

О дивный старый мир!

С нами сталкивается один рассерженный родитель. Он разговаривал с приятелем и остановился, поджидая омнибус.