Британской империи не грозили те же упадок и крах, что произошли с Римом. Вместо этого она расслабилась, как мы сейчас и опишем.

К несчастью, прежде чем ослабить хватку в Индии, у нее была, как и в Ирландии, короткая судорожная фаза «твердости…

(Здесь, по-видимому, отсутствуют несколько листов из рукописи доктора Рейвена.)

Вопрос первостепенной важности в истории человечества заключается в следующем: почему уроки Великой войны и последовавших за ней экономических и социальных потрясений, уроки, которые сегодня кажутся нам совершенно очевидными, насколько это возможно, почему же эти уроки не отразились должным образом в умах великих мыслителей того времени? Сегодня складывается впечатление, что британская, французская, американская, русская, итальянская и немецкая мысль оказались во власти предрассудков и несусветной глупости. Почему начинание Вильсона на пути к объединению мира не было продолжено? Почему после 1932 года не хватало сил на реконструкцию Лиги Наций, когда весь мир взывал хоть к какой-нибудь центральной власти для объединения денег и экономической жизни? Почему Эпоха разочарования длилась так долго? Мы уже отмечали некоторые из основополагающих причин: корыстную прессу, обширные антисоциальные частные интересы, тяжелый вес традиций, догматическое мышление школьных учителей, социальное разложение на фоне экономической деморализации. Но даже эти пагубные влияния, взятые все вместе, не кажутся достаточными для всеобщей интеллектуальной слепоты по отношению к очевидным признакам бедственного положения.

За всеми этими условиями, постоянно приводящими к неудачам, стояло что-то еще. В силах восстановления скрывалась внутренняя слабость, проявлялся фундаментальный недостаток. Мир не мог выбраться из-под груза накопившихся трудностей, потому что отсутствовало представление о том, куда двигаться. Какие-то идеи витали вокруг, но они фактически исключали друг друга. Каким бы хорошим ни был пловец, рано или поздно он утонет, если в конце концов не доберется до твердой земли. Дефицит не являлся ни моральным, ни материальным. «Чего-то» не хватало в головах! Имелись воля к спасению и материал для этого, но не существовало никакого плана. Мир окутала бесцельность. Ему еще только предстояло что-то расслышать, кто-то должен был ему что-то растолковать.

Для того, чтобы разобраться в вопросе, рассмотрим ментальную и эмоциональную фазы типичного культурного сообщества, имевшего центральное значение в то время, – немецкого. Истории, похожие по сути, хотя и сильно отличающиеся в деталях, можно рассказать о французских, англосаксонских, русских или испано-говорящих сообществах. Все они обладали одной общей чертой. Желали спастись поодиночке. Пытались сделать по отдельности, да еще и в условиях жесткой конкуренции, то, что можно было сделать только с величайшим трудом в унисон. Это означало для каждого из них парализующее влияние военной угрозы, чрезвычайную экономическую нестабильность, неспособность справиться с болезненными финансовыми условиями и, как следствие, состояние психического «беспокойства», которое делало каждый шаг неточным и несвоевременным.

Только когда мы осознаем истощение той агрессивной энергии, которая практически европеизировала весь мир перед Мировой войной, мы сможем понять столь странную продолжительность Эпохи разочарования. Необходимо подчеркнуть некоторые факты, имеющие фундаментальное значение для сохранения здоровья нашего мирового сообщества. Европа не могла привести мир к единству, потому что сама была глубоко разобщена. Мировая война явилась всего лишь следствием накопившейся напряженности, которая скрывалась под поверхностью на протяжении всего Первого периода мирового процветания. К 1920 году европейские народы составляли четверть от всего человечества. Именно они играли центральную цивилизационную роль на протяжении двух столетий. Но теперь именно им предстояло в первую очередь излечиться от тяжелого психического заболевания, которое, казалось, вдруг резко обострилось. Имя этой болезни – ненависть.

В Тридцатые международная напряженность в Европе нарастала ежегодно. Тем не менее, настоящая война разразилась только в 1940 году. Целых десять лет вся Европа была «заминирована», но само осознание этого факта не только не сдерживало дрейф в сторону войны, но и, наоборот, ускоряло ее наступление. Это гениальное изобретение президента Вильсона, Польский коридор, «выход Польши к морю», был той самой миной, которая взорвалась первой. Последовавшая за этим серия детонаций разнесла в клочья скрипучую и неповоротливую Лигу Наций, да и по большому счету все остатки уродливого Версальского договора, не поддающиеся нормальной человеческой адаптации.

Немцы в некотором роде обобщили мировую ситуацию. Историю Европы с 1900 по 1950 год можно рассказать, хорошенько изучив немецкий мозг, его страдания и реакции на происходящее вокруг. Это был мозг выдающейся энергии и жестокости, вызывающий у соседей восхищение, зависть и страх. Этот мозг достиг в области материального обеспечения блестящих успехов, реорганизовал промышленность так, как не смог никто другой. Еврейский разум, запутавшись в его сетях, возместил ему математическую и психологическую неумелость. Англосаксонскому мозгу немецкий уступал прежде всего ясностью политической мысли. Да и французскому тоже. У немецкого мозга не было итальянской смелости, испанской и русской поэтической мощи. Все эти признаки в своей недостаточности были довольно очевидны. Упрямая связь с глупым и высокомерным монархизмом и запутанным клубком нелепых расовых претензий стояла на пути сотрудничества с любой другой культурной системой. Немцы не смогли достойно ассимилировать вовлеченных в политическую сеть подданных не-германского происхождения. Берлин усилил французский оборонительный национализм. Бестактный вызов на море вызвал раздражение у англичан. Даже в Америке проявилось сначала настороженное неодобрение, а затем и откровенная враждебность. Германии так и не довелось по-настоящему победить Россию, но на ее огромных дореволюционных просторах мало чем можно было поживиться (до советского режима в России действительно не было настоящего национального самосознания; только Достоевский и царь). Напористая нелюбезность являлась главным фактором изоляции Германии и причиной ее поражения в Мировой войне.

Однако после поражения уязвленная немецкая ментальность, хотя бы из прирожденной твердости и силы, превратилась в центральную проблему европейской системы. Война и бедствия не могли изменить того факта, что костяк Европы, наиболее квалифицированный, трудолюбивый, обучаемый и образованный блок ее населения, говорил и думал по-немецки. Каждый разумный государственный деятель обязан был думать над тем, что станется с таким могучим потенциалом. Если бы Германия все сделала правильно, все и пошло бы правильно. В реальности же она запуталась между гордостью и манией величия, а достаточно разумного политика на этом пути так и не нашлось. Эта страна была безмерно разочарована, она сбросила свое блестящее империалистическое руководство и смирилась с военным поражением. Она даже прошла через фазу смирения. И более того, поначалу это не вызывало заметной ненавистнической тенденции. Несмотря на большие трудности, новая республика проявила творческое мужество, умеренность, зарождающееся чувство значимости мировой политики.

Творческие и дальновидные умы обратили свои надежды именно на Германию.

«Теперь посмотрим, что может сделать Германия, – сказали они. – Будьте терпеливы с Германией».

Весь мир ругал Францию за ее застарелое недоверие. При наличии мужества и великодушия за рубежом и полноценных лидеров у себя дома великая масса тевтонских мозгов могла бы взяться за создание Современного государства и начать сотрудничать с остальной частью разочарованного, но возрождающегося мира. Это могло бы даже привести к работе по восстановлению, и 1918 год мог бы стать годом начала обновления мира.