А ведь разгадка лежит на поверхности. В мире практически не существовало философского образования. Отсутствовала разумная критика обобщений и общих идей, равно как и наука о социальных процессах. Людей не учили замечать взаимосвязь вещей. По большей части люди даже не знали, что она вообще существует. Они просто воображали, что какая-то сторона жизни может измениться, а какая-то другая останется неизменной. Промышленники и финансисты создали чудовищное оружие и навязали его правительствам того времени, игнорируя последствия, которые сегодня очевидны даже идиоту. Большинство из этих пропагандистов вооружения были достойны восхищения в своей личной жизни: нежные любовники, отличные мужья, обожающие детей и животных, просто хорошие парни, неизменно вежливые с подчиненными и так далее. Например, сэр Бэзил Захарофф, величайший торговец оружием и боеприпасами, каким его можно увидеть на картине (ее авторство приписывают Уильяму Орпену), недавно обнаруженной в Париже. Захарофф в треуголке, с аккуратными усиками и бородкой, с лентой какого-то рыцарского ордена на шее; выглядит он довольно милым, хотя и слегка нелепым джентльменом невысокого роста. Среди духовенства, владеющего акциями, также встречалось немало очаровательных личностей. Но все они хотели получить свои дивиденды. И для того, чтобы их выплатить, в общественном сознании должны были сохраняться страх перед войной и осознание ее необходимости.

Наиболее удобно это было делать через прессу. В то время крупную газету можно было купить за сумму от пяти до десяти миллионов долларов. Прибыль от одного-единственного линкора значительно ее превосходила. Разумеется, в соответствии с лучшими деловыми традициями, газеты продавали себя военным покупателям. В самом деле, а что в этом плохого? В то время рассказывать новости было ремеслом, а не общественным долгом. Ежедневная газета, которая добросовестно освещала бы накапливающуюся опасность, столь же естественно и неизбежно обнаружила бы, что ее распространению препятствуют. Она обнаружила бы, что более обеспеченные конкуренты энергично ее превосходят. Скупив, благодаря своему богатству, самые привлекательные функции, те куда успешнее взаимодействуют со среднестатистическим читателем.

Не то чтобы владельцы газет и торговцы оружием хотели чьих-то страданий. Они лишь хотели продать оборудование и посмотреть, как оно будет использовано. У тех, кто выпускал газеты, не было желания калечить людей и разделывать трупы. Журналисты страстно желали высоких продаж своей продукции и рекламы. Между прочим, массовые убийства рассматривались, как побочная проблема законного бизнеса. Близорукость не являлась дьявольской, даже если приводила к дьявольским результатам.

А что же солдаты? Фредхайм в своем анализе солдатского разума изобразил того самого сэра Генри Уилсона, о котором мы уже упоминали. Выйдя на пенсию, тот, одетый в рубашку с короткими рукавами, скромненько копался у себя в саду. И тот же самый человек был изображен ухмыляющимся, во всей своей красе – при погонах, с блестящими пуговицами и прочими «финтифлюшками», в качестве руководителя военных операций. Удивительный скачок от провинциальной незначительности отставного клерка к поистине божественной важности! В мирное время, судя по его собственным дневникам, Уилсон представлял собой ничтожного самоуверенного зануду. В условиях войны он вышел за пределы любой критики и стал богом. Сразу начинаешь понимать, насколько жизненно важными для человека могут стать работа и продвижение по службе. Насколько мы можем судить, он не желал смертей РАДИ смертей. Напившись крови, он, вероятно, тяжело заболел бы. И все же его жизнь подпитывалась из резервуаров с кровью.

Профессиональные солдаты старались думать о кровопролитии как можно меньше. Нелепо утверждать, будто они хотели проливать кровь; и уж тем более, что злорадствовали по этому поводу. Возможно, людям жилось бы легче, если бы они чаще об этом думали. За века у них сформировалась сентиментальная преданность своей стране, торжественное ощущение большой личностной ценности и оргиастическое наслаждение битвой. Они не видели и не желали видеть, что лежит за пределами их занятий, а религиозные наставники уверяли своих учеников, что те все делают правильно.

Дряхлые христианские Церкви того времени действительно имели исключительно прямую заинтересованность в войне. Заметная тенденция игнорировать и высмеивать существующие религиозные обряды становилась все более очевидной, но под давлением потерь и ужасных смертей люди снова обратились к алтарю. Это легко прослеживается в художественной литературе того времени. Ранее презираемый священник вдруг снова стал неявно героическим «падре» сентиментальных военных историй.

Основная проблема, с которой столкнулось постепенно растущее меньшинство, осознавшее опасности и возможности нашего вида в третьем и четвертом десятилетиях ХХ века, сводилась к следующему: как сосредоточить людские умы на состоянии ошарашенности, как подвести их к грубым реалиям и организовать гигантские усилия, чтобы стряхнуть с себя и лихорадку войны, и обнищание, связанное с мировым социальным распадом.

Не существовало никакого центрального противника, никакого правящего дьявола, с которым могли бы сражаться эти беспокойные духом люди, что сделало бы саму кампанию прямой и понятной. Между тем, пресса с определенным привкусом благочестивых намерений выступала в некотором роде против. Старые социальные и политические традиции, какие бы позы они ни принимали, также выражали несогласие. История же все это преодолевала; войны велись с тех самых пор, как появилась письменность. Не только тогдашний епископ Херефорда и тогдашний президент Совета свободной церкви были уличены в получении дивидендов с продажи оружия. Сами Церкви, и Католическая церковь, да и вообще все христианские Церкви, несмотря на их верность Князю Мира, преспокойно конкурировали или противостояли светскому мировому контролю, а ведь только он мог сделать возможным здоровый мир во всем мире. Признание неспособности взять на себя руководство стало бы необходимой прелюдией к новым моральным усилиям.

Нельзя сказать, что мысль о естественности и неизбежности войны поразила абсолютно все умы, но вокруг немногих дальновидных собралось слишком много тех, у кого отравленное самосознание бурлило в крови и накрепко укоренилось в привычках. Выискивался способ напасть не на саму крепость, а на постоянно восстанавливающиеся джунгли смешанных мотивов, запутанных интересов и перекрестных целей, как внутри себя, так и снаружи.

Формально «Мировая война» закончилась 11 ноября 1918 года поражением и подчинением Центральных держав. В Версале, в том же дворце, где торжествующие немцы диктовали условия мира поверженным французам после предыдущей войны 1870–1871 годов, состоялась конференция. У этой перемены ролей двух стран появился излишне драматический привкус. Теперь условия диктовала Франция и ее союзники. Естественно, в данной ситуации доминировала идея романтической реставрации, а также сурового, но справедливого суда. Предполагалось, что теперь ошибки будут исправлены, проступки бабушек и дедушек приведут к заслуженному наказанию. Даже в то время все это казалось слишком запоздалым. Но, прослеживая работу конференции, мы совершенно отчетливо обнаруживаем развивающийся конфликт между исторической традицией и растущим чувством человеческого единства в мире. Если Мировое государство и не присутствовало в Версале, то, во всяком случае, голос нового образования «слышался снаружи».

К тому времени (1919 год) в мире действительно существовало довольно значительное число разумных людей, осознававших нарастающую необходимость Мирового правительства. И еще больше тех, кто, как и ранее нами описанный Генри Форд, воспринял это инстинктивно. Но еще не было никого, кто сумел бы со всей мощью своей интеллектуальной энергии всерьез взяться за проблему смены существующих правительств общемировой системой. Умы и сердца дрогнули перед этим начинанием. И все же, как мы теперь ясно осознаем, это было единственное, что люди тогда могли сделать. Это была единственная альтернатива постоянно расширяющейся и углубляющейся череде бедствий. Вместе с тем новизна и необъятность проблемы сдерживали человечество. Останавливала и иррациональная привычка хвататься за древние исторические течения.