«Вы можете обманывать какое-то количество людей все время, – как-то заметил Авраам Линкольн, – или всех людей иногда, но не сможете обманывать всех и всегда».
То есть для таких важных целей, как развязывание войны или эксплуатация экономической ситуации, степень человеческой глупости следовало доводить до зашкаливающих пределов.
Это запоздалое и неизбежное божество оказалось теперь слишком тугодумным для решения насущных политических и экономических загадок, связанных с разорением и смертью, которые надвинулись на человечество в начале ХХ века. Опыт тщетных конференций по разоружению и экономических конференций 1932 и 1933 годов, массовое сопротивление в каждом законодательном органе любой внешнеполитической инициативе, кроме своей собственной, глубочайший эгоизм в урегулировании международных дел, неспособность всего мира установить какое-либо единодушие в действиях перед лицом надвигающегося экономического хаоса выявили окончательное банкротство парламентской демократии.
Неспособность номинальных мировых правителей избавиться от своей пожизненной привычки разговаривать со смутно представляемой толпой предвзятых избирателей, а также неистребимое отвращение власть предержащих к четким заявлениям сводили на нет все усилия по достижению реальных результатов. Правитель отшатывался от любого предложения, связанного с конкретными или обновленными действиями под предлогом того, что должностная функция является чисто представительной. За всем этим внимательный читатель угадает тревожное присутствие Избирателя – бедного беспозвоночного божества, которое легко поддается панике и патриотической чепухе, бросается подавлять новые радикальные меры, проявляет одновременно и недоверие, и бессилие, и нападает на тех решительных людей, кому в иных обстоятельствах могло бы довериться. Совершенно безответственная, корыстолюбивая и пристрастная пресса играла на низменных эмоциях, на которых так легко было играть, и не утруждала себя призывами ни к разуму, ни к совести.
Необразованный Избиратель не видел Избирателя, за которым можно пойти – искренних руководителей нигде не готовили. Вот чем объясняется полное бессилие всех этих кульминационных конференций что-либо изменить.
Всемирная экономическая конференция в Лондоне являлась, безусловно, наиболее значимой. Вооружение и разоружение – это поверхностные симптомы, но основополагающее значение имеет экономическая жизнь. Это лондонское собрание стало предметом сотен исследований наших глубокоуважаемых социальных психологов. Даже сегодня многие его противоречия потрясают нас до глубины души. Надо признать, что собравшиеся превосходно умели шевелить мозгами. Во всяком случае, не хуже наших современников. Выдвинутые на Конференции проекты были тщательно изучены Мортоном Кэнби. Любопытно, что ее участники, судя по оставшимся документам, прекрасно осознавали насущные потребности мирового сообщества, и все же из-за навязчивого парализующего давления со стороны массы избирателей и прессы, среди неисчислимых импульсов и мелких обид, наделенные полномочиями люди достигли высочайшего уровня бессмысленности, намного превосходящего напыщенные ошибки Версаля.
В первую очередь Лондонская конференция представляла собой попытку исправить огромные упущения более ранней встречи. Предполагалось немного дополнить благонамеренное лоскутное одеяло Вильсона умеренной корректировкой денежных и экономических проблем. Сам же Вильсон, вероятно, оказался либо слишком ограничен, чтобы их предвидеть, либо слишком слаб, чтобы избежать. Призрачные концепции какой-то расплывчатой денежной Лиги Наций в Беле, а также какого-то там Тарифного Совета и Ассамблеи проплывали в тумане первого заседания. История с ее склонностью к неточным повторениям сотворила на второй всемирной ассамблее одну из главных фигур, президента Соединенных Штатов, также принадлежащего к демократической партии и в соответствии с ее ритуалом ссылающегося на имя Томаса Джефферсона, как коммунисты ссылаются на Маркса, а мусульмане на Магомета. Это был второй Рузвельт. Он оставил после себя не столь яркое впечатление, как его предшественник, поскольку не так долго блистал на европейской сцене. В течение нескольких месяцев до и после избрания американским президентом и проведения Лондонской конференции в мире снова затеплилась надежда, что наконец-таки появился настоящий «Человек», взгляд которого на вещи будет простым и ясным, а говорить он будет прямо, не пускаясь в увиливания. Весь мир, казалось, поработили навязчивые идеи и дилетантизм, и Рузвельт виделся тем самым «Человеком», который способен освободить наш вид от оков. Но говорить прямо он не стал.
Черпая мудрость из личной неудачи Вильсона, он не приехал в Лондон и не стал подвергать себя и свои речи слишком пристальному изучению. Он предпочел иметь дело с постоянно сменяющими друг друга кризисами в Лондоне с борта своей яхты «Amberjack II» в гавани Нантакета. Общался с участниками Конфереции через уполномоченных посредников. В истории человечества «Amberjack II» стал почти таким же значимым кораблем, как и Корабль мира Генри Форда. Значимым в равной степени как в отношении намерений, так и несоответствий действительности.
По мере приближения Конференции люди всюду спрашивали об этом возможном новом лидере:
«Это ли Мессия, которого мы так долго искали, или следует поискать кого-то другого?»
Едва ли не в каждом европейском книжном магазине предлагалась недавно изданная книга высказываний Рузвельта под названием «Глядя вперед». То есть в какой-то степени имелась возможность оценить, с каким складом ума предстоит взаимодействовать. Между тем, чтение изрядно сбивало с толку беспокойные умы. Очевидно, этот человек был тверд, честен и весьма любезен. Об этом свидетельствовал портрет на обложке с ясными искренними глазами и крупным решительным лицом, но текст являлся стандартной политической пропагандой. Будучи пропитанным доброй волей, он, тем не менее, тяжело читался и требовал серьезной доработки.
«Этот человек хорош, – говорили люди, – но достаточно ли этого?»
Всеобщая надежда на благоприятный исход упорно не желала сдаваться. На горизонте не было видно никакой другой личности, которая хотя бы могла пообещать изгнать чары, наложенные на экономическую жизнь. Да уж, это была конференция Рузвельта… ни более ни менее. И несмотря на то, что книга изрядно разочаровывала, хотелось надеяться на лучшее. В частности, утверждалось, что на президента можно положиться. Его соратниками были бесспорно очень способные и современно мыслящие люди; такие как профессора Тагвелл, Моли и Дикинсон, чья более поздняя работа сыграла наиважнейшую роль в реконструкции правовых и политических методов. В конечном итоге это стало большим вкладом Америки в общую идею Современного государства. Говорили, что Рузвельт обладал скромностью и величием, очень внимательно прислушивался к взвешенным и зрелым мнениям. На деле оказалось не совсем так. Возможно, если бы он прислушивался в той же степени, в какой о нем говорили, дело и вправду сдвинулось бы с мертвой точки. Но, так или иначе, он был на один пункт лучше всех остальных европейских политиков и глав государств. Прежде всего потому, что, в отличие от них, иногда слушал не только банкиров и крупных бизнесменов.
Но как именно он слушал? Улавливал ли он тройственную природу рассматриваемой проблемы? Казалось, он понимал необходимость денежной инфляции для уменьшения долгового бремени и чрезмерной капитализации. Вроде бы понимал и необходимость постепенного расширения государственной службы. Вероятно, колебался между «общественностью» и «общественной взаимопомощью». Был ли он верен необходимости сделать эти меры всемирными? Да, он сделал некоторые неожиданные изменения. Но сегодня их следует воспринимать скорее непостоянными тактическими маневрами, за которыми отнюдь не таилась глубоко запрятанная, последовательная и решительная цель. Разумно ли было действовать тактично, когда весь мир нуждался в ясной речи и простых директивных идеях? Рузвельт зачастую действовал обескураживающе. Складывалось такое впечатление, что он своих советников и слушает, и нет. Он заигрывал с биметаллизмом. Между тем, все выглядело так, словно никто не желал лечиться.
