Как родилась в этой трепетной девушке такая сила голоса, вобравшая в себя, казалось, все окружающие звуки, всю их чистоту и мелодичность, выливаясь в нежные звуки голоса, от которых у молодого офицера сердце рождало в груди неизъяснимое теплое чувство? Подобного тепла он доселе не испытывал, и оно несравнимо ни с тем восторгом от ратных побед в альпийских горах, от голоса и руки фельдмаршала, прикрепляющего на грудь ордена. Это чувство, он понимал, самое светлое, чистое ничем не запятнанное, пленяющее. Навсегда! Чем и был счастлив. Непременно хотелось того, чтобы об этом пленении узнала Катерина. Он тихо стоял, боясь пошевелиться, спугнуть посетившее его чувство. Завораживающее идиллическое состояние оборвалось от возгласа слуги, выплывшего на середину зала:

– Ваше превосходительство, к вам его благородие поручик Степанов пожаловали.

Музыка захлебнулась, как и пение. Анна Васильевна встала, повернулась в сторону гостя, Екатерина Федосеевна в смущении, зардевшись, убежала в свою комнату. Александр, провожая взглядом девушку, прошёл к госпоже, остановился в шаге, щёлкнул каблуками, кивнул:

– Прибыл к занятиям, ваше превосходительство!

Анна Васильевна с располагающей улыбкой протянула руку, Александр торопливо приложился к ней, сказав:

– Вдохновлён вашими пассажами, сударыня, и восхищен!

– Таков наш повседневный досуг. У Екатерины Федосеевны открылся голос, она с большой прилежностью и охотой познает певческие азы. – Анна Васильевна взглянула на часы, стоящие слева от рояля в конторке, отделанной под орех с позолотой. – Вы точны.

– Точность – вежливость королей, – с улыбкой ответил поручик.

– В таком случае прошу в классную комнату к ученице, – сказала госпожа Быкова с изысканно-любезной улыбкой на подкрашенных губах, но в то же время доброжелательной и теплой. Во всяком случае, Александру она показалась именно теплой, одобрительной, несмотря на несколько мрачноватое темное платье, подобное траурному. Анна Васильевна провела учителя в классную комнату, представила дочери. По предварительной договоренности с мужем приказала назвать содержание первого урока. Она не подала виду, что заметила вспыхнувшие огоньки радости в глазах дочери и печать смущения там, у рояля, и теперь повторившуюся с выразительным румянцем на щеках ученицы. Эти наблюдения показались ей значительными. Заботливая мать тут же обозначила себе задачу – выяснить о молодом человеке мельчайшие подробности его нрава, хотя утром читала характеристики и аттестацию поручика, его склонностях. К одной из них Анна Васильевна отнеслась с большей одобрительностью, чем генерал. Конечно же, предмет самого пристального изучения – размер родительского состояния, влияния рода в светском обществе, которое может благоприятно сказываться на карьере молодого и успешного офицера-орденоносца. «Одно дело – его карьерный рост, который прочил сам Феодосий Михайлович, другое – будущее наследство, – рассуждала про себя генеральша. – Он молод, приятен и, чем судьба не шутит… А мы уже в годах».

– Екатерине Федосеевне, ваше превосходительство, – с некоторым волнением отвечал поручик, – с первых минут надо совершенствовать произношение, чтобы выйти на чистоту вашего французского. Пополнение словарного запаса – не столь трудное дело при хорошей памяти обучающейся. В этом я убедился во время мазурки и ужина.

– Приступайте к упражнениям, – благосклонно разрешила генеральша и удалилась в залу, шурша накрахмаленной юбкой.

Кроме уроков, которые давались дважды в неделю, Катерина проявила интерес к географической науке, изучая мир по картам и справочникам на русском, французском и итальянском языках, что совпало с интересом учителя. В некоторых знаниях европейского ландшафта, особенно альпийского, ученица превосходила Александра. Девушка хотела непременно представить своему воображению труднодоступные перевалы Альп, которые штурмовали русские войска под предводительством Суворова. Огромное впечатление получила Катерина, когда Александр рассказал ей о своём участии в приступах неприятельских крепостей, прочитал свои сочинения – ответные оды на поздравления союзников о добытых победах Суворова над французами, и, конечно, стихи, посвящённые встрече с милой ученицей.

Случались такие часы, когда после окончания урока они оставались в доме одни. Анна Васильевна извещала дочь, что едет с визитом к подруге и вернётся через час-полтора. У Александра вспыхивало смущение, а в глазах Катерины – робость. Для того чтобы подавить смущение, молодой человек принимался громко и темпераментно нести всякий вздор о своей службе, о вечеринках в офицерском клубе и увлечении стихами. Катерина внимательно и с восхищением его слушала, поддакивала и сама вплетала в канву разговора свои восторженные реплики относительно замечательных стихотворений. Так славословие превращалось в милую болтовню.

Всего месяц назад его отношение к женитьбе было ни отрицательное, ни положительное в силу его молодости и задора, в отличие от людей старших, относящихся к будущей семье, как к житейской неизбежности. Да он и не задавался таким вопросом. Рановато. Но теперь, вспыхнув пред Екатериной Федосеевной, он загорелся совсем иным огнем чувств, которые диктовали ему условие на перспективу – женитьбу в скором будущем по велению сердца, конечно, с неизменным супружеским счастьем. Военная карьера, поддержка, как всегда, маменьки, глубокая взаимность – всё указывало на жизненную удачу. Глядя на Екатерину, он чувствовал, как прежнее умиротворение покидает его душу и устанавливает новый порядок мыслей, поступков. Они укладывались в единое желание обладать этой прелестной девушкой во все времена и сроки. В нём родилось беспокойное чувство оторванности от жизни, когда он находился в полку или в своей квартире, искал повод прибыть к генералу в особняк и часто находил. Он летел к усадьбе на всех парусах, постоянно сдерживая себя от ускорения в шагах, воображал встречу с Екатериной мимолетную или продолжительную под опекунским взглядом Анны Васильевны. Но не клял её за строгий надзор за дочерью. Он видел всякий раз, как Екатерина Федосеевна вздрагивала от громкой фразы маменьки в адрес нерасторопного слуги, чем вспугивала потаённую мечту, или вскидывала дуги бровей от льстивой, чаще капризной фразы в адрес преподавания итальянского, в котором девушка преуспевала. Александр понимал, что Катерине не нравятся замечания и оценки маменьки. Она торопливо не соглашалась с оценкой преподавания, более того, высказывалась о своём старании и быстром усвоении урока, сознавая, что, если и дальше так пойдёт, как по маслу, уроки могут прекратиться за ненадобностью – от чего холодело её сердце, но она не могла не отмечать способности учителя, не ставя в заслугу своих. Виной и причиной всему были скорее не способности, чего нельзя отвергать, а чувства, с каждой встречей томительнее и глубже западающие в сознание, боязнь того, что занятия быстро закончатся, нарастала. Взгляду любого человека видно было, а уж пристальному маменькиному и подавно, что здесь не всё благополучно: в глазах то испуг неизвестно от чего, то радость, то смятение – а это не что иное, как любовь необъятная и прочная, даже безоглядная на любые поступки. Это пугало Анну Васильевну. Она успокаивала себя тем, что постоянно рядом с дочерью и что Александр Петрович человек чести, благородный и удачлив, на него можно положиться. О своих выводах Анна Васильевна мужу не смела сообщать, боясь вспышки гнева, и только рассказывала об успехах ученицы, на что генерал удовлетворенно отвечал:

– Матушка, я никогда не сомневался в способностях дочери. К лету уроки свернутся, адъютантство офицера закончится, поскольку освобождается место ротного, а способности поручика недюжинные.

От такого сообщения Анна Васильевна пришла в восторг и, улучив минуту, поведала дочери о судьбоносной фразе Феодосия Михайловича. Маменька даже расчувствовалась, выдернув платочек из-под обшлага, промокнула набежавшие слезы не то радости, не то грусти от будущих событий. Она пока не смела отождествлять эти ощущения с венчанием дочери, не то боясь его, не то сомневаясь в нём, хотя рано или поздно тому случиться, как неизбежности морозов зимой или дождей летом.