– Буду честен – пока нет. Надеюсь, как единственному сыну препятствий не будет.

– Как же вы поступили, Александр Петрович? – подала голос матушка, и Катерина уловила своим женским чутьем весьма неодобрительные нотки, и даже оскорбительные. – А если отказ?!

Екатерина Федосеевна ахнула, непроизвольно толкнула дверь, и она распахнулась шире, испугав девушку. Она поспешно притворила дверь и больше не могла слышать того, как сложился дальнейший разговор, волнуясь и пылая огнем неизвестности своей судьбы.

Через некоторое время камердинер пригласил Катерину на вечерний чай, где за столом она увидела Александра Петровича в несколько растерянном виде и молчаливым. Впрочем, молчали и родители – видно, всё высказали только что. Она не смела что-либо спросить, а только виновато смотрела на грустную матушку, теряясь в догадках о причине грусти. Она могла быть и от приятного разрешения сватовства, поскольку мать отодвигается у дочери на задний план с редкими встречами, а на первый – становится её возлюбленный. Но мог быть и отрицательный результат – отказ, хоть и не полный, до того как Александр Петрович получит согласие маменьки. Катерина не могла отдать предпочтение ни одному варианту, а склонна признать оба, поскольку оба правдивы и возможны. Папенька же выглядел флегматичным, но несколько рассеянным. Откушав чаю, Александр Петрович приложился к ручке матушки, поклонился Екатерине Федосеевне, козырнул генералу, все так же держа в неведении невесту.

– Поезжайте завтра же, отпуск вам положен, – сказал на прощание Феодосий Михайлович, – решайте вопрос, все зависит от позиции вашей матушки.

Александр Петрович еще раз козырнул, бросил грустно-нежный взгляд Екатерине и удалился.

Объясняться с дочерью отец не пожелал, удивленный тем, что его, старого воробья, провёл на мякине молодой человек. К тому же его подчинённый. Правда, в мякине той есть зёрна, которые могут дать урожай. В мечтах у него складывалась более солидная партия, если брать во внимание красоту и обаяние Катерины, молодость и образованность. Да и чин его не псу под хвост. Дождался бы жениха посолиднее. Однако и этот не дурён. А Катерина так и сомлела под его взглядом. Он сделал жест жене – мол, объяснись, и пошёл в свой кабинет.

Анна Васильевна, более осведомленная об отношениях молодого офицера и дочери, посчитала правильным указание мужа и всё же с некоторой холодностью сказала:

– Визит Александра Петровича, очевидно, не тайна для тебя, голубушка моя. На меня он произвёл благое потрясение, я наблюдала за вашими уроками, потому не удивилась, и больше на твоей стороне, нежели Феодосий Михайлович, не полностью принявший сватовство. Да как можно без согласия его матушки? Завтра он отбудет в своё имение. Оно нас устраивает, к тому же он единственный наследник. – Анна Васильевна смотрела на дочь и видела, насколько волнительны для Катерины произнесенные слова, потому ждала вспышки, отражаясь на лице маковым цветом.

– Ах, маменька, Александр Петрович во всём успешен, но главное – мои к нему чувства.

– Не сомневаюсь, пока молода. В будущем её заменит состоятельность и положение в обществе, что нельзя сбрасывать со счёта.

– Маменька, я не раз слышала то, что вы с папенькой не нажили никакого состояния, но вы счастливы.

– Да, я готова следовать за твоим отцом хоть на край света. Я терпеливо ждала его из военных походов и постоянно молила Бога сохранить ему жизнь. Он щедр и незлобив, даёт балы, хотя в целом ведёт скромную походную жизнь.

– Я так же буду всюду следовать за Александром Петровичем, если дело решится наилучшим образом.

– Хорошо, будем ждать милости Божией и благополучного исхода. А теперь я займусь вязанием – оно благостно для души и успокоения.

– Я тоже, матушка, сяду за пяльцы рядом с вами.

Ночью в окно комнаты Катерины раздался тихий стук. И в лунном свете высветился силуэт человека в кивере. Девушка напружинилась: никак Александр Петрович?! Силуэт слился со стеклом. Он! Впервые вот так, знать, не сдюжило сердце перед отъездом, решился на тайное свидание, почти совсем как в романах, но наяву обостренно возбуждая чувства. Катерина подхватилась и как была в спальной сорочке, так и подбежала к окну на цыпочках. Лунная дорожка, падающая на пол, теперь преломилась от фигуры, находящейся за высоким окном. Здесь стояли, как и всюду, двойные рамы, и тихий голос любимого не был слышен. Александр Петрович показал рукой на форточку. Она догадалась, повернула собачку и отворила створку. Он, опираясь на что-то, поднялся выше, и голова его сравнялась с форточкой. С улицы тянуло свежестью, долетел приглушенный собачий брёх. Страх быть обнаруженными часовым, сковал девушку.

– Александр Петрович, как же вы осмелились? – прошептала Катерина.

– Не бойтесь, я капралу дал на водку. Я не мог не попрощаться с вами, душа моя, перед дальней дорогой. К полудню я буду в карете, и через два дня упаду в ноги матушке просить благословение на венчание. Дайте вашу руку для поцелуя и пожелайте мне удачи!

– С Богом, Александр Петрович, поезжайте за нашим счастьем, да в дороге не простудитесь! – отвечала девушка, просовывая руку в форточку. – Ах, как высоко. Я сейчас поднесу табурет, встану на него.

Девушка бесшумно прошлась по комнате, подхватила увесистый табурет, поднесла к окну и с легким стуком опустила на пол, поднялась на него и очутилась почти вровень с офицером.

– Вот вам моя рука, буду ждать вас с нетерпением.

Александр подхватил горячую руку девушки, подтянулся на цыпочках, и жаркие поцелуи обожгли Катерину.

– Ах, какие неизъяснимые чувства вызывают ваши поцелуи в это тайное свидание! – шептали влажные губы девушки. – Какое счастье – любить и быть любимой! Возвращайтесь с благословением матушки.

Александр Петрович въехал в калужские земли после полудня с южной стороны. Снега уж здесь почти сошли. Дороги раскисали от высокого солнца, которое, как бодрый пловец среди волн, ныряло меж раскиданных по небу облаков и хорошо прогревало воздух. Экипаж продвигался медленно, нарезая глубокую колею колесами. Луга и пашни выглядели покинутыми сиротами, производя унылое впечатление от неубранной желтизны и черноты. Лишь в лесу белел ноздреватый снег и слепил глаза своей яркостью против дорожного полотна. Предоставленный скуке от тряской дороги, Александр предавался размышлениям, порой торопя возницу, чтобы на усадьбу въехать засветло и в этот же вечер объясниться с матушкой, снять груз с сердца. Он был уверен в благополучном исходе своей поездки и просьбы, хотя червячок сомнения, заронившийся после сватовства и почти отказа, с оговоркой, все-таки зудил душу. Там, в полку, при Екатерине Федосеевне он не сомневался и на йоту, но теперь, подъезжая к дому, всё чаще возникал вопрос: а вдруг?!

«Но с чего бы? – отгонял он сомнение, как назойливую муху. – Я исправный, любящий сын, единственный наследник и в такие годы – штабс-капитан. Нет, дело решится с легкостью».

На одном клине оттаявшей пашни, парующей под ярким солнцем, увидел гомонящую стаю грачей. Казалось, пашня шевелилась, звучала неуправляемым оркестром, но он улавливал в звуках подтверждение своим мыслям. Таким, какие роятся и сообразно желанию выплывают на первый план.

«Да-да», – вещали грачи, и он, успокоенный птицами, загадочно улыбался, воображая ту минуту, когда вернётся в полк и объявит решение матушки. Как же Катенька возрадуется и бросится к нему на грудь, не стесняясь больше ни папеньки, ни маменьки! Слышал он это «да-да» лишь потому, что ему хотелось утвердиться в согласии матушки. Вот, скажем, до вашего слуха долетел крик кукушки. И зная, почему она кричит, а кричит она от того, что снесла яйцо и подбросила в гнездо славки для выпаривания. Вот и спрашивает: «Как там? Как там?» Если вы зададитесь другим вопросом, вам послышится в звуках птицы-нахлебницы ответ, устраивающий вас. Вы хоть и обманываетесь, но не признаёте того, хотя логика заставляет вас отступиться. Но вам не хочется вступать в противоречие с самим собой, и вы соглашаетесь, поскольку психология вашего самоуважения требует непременной победы.