Однажды он едва не поплатился изгнанием из армии за свою самоуверенность и легкомыслие. Хотя полная вина на него не падала.

Общительный и остроумный Степанов приглянулся сыну фельдмаршала Аркадию Александровичу, почти своему ровеснику, не менее развитому и более независимому в поступках. Как несовершеннолетний он не допускался к военным действиям и, находясь в главной квартире фельдмаршала, скучал. После победных баталий в Итальянском походе войска выходили к швейцарским Альпам, стремясь прорваться через французские заслоны и соединиться с австрийскими дивизиями. Наступила короткая передышка с перегруппировкой сил. Аркадий предложил Александру увеселительную прогулку по Конскому озеру и на Изола-Белла. Время было опасное, и отлучаться никому не дозволялось. Предложение было принято, и молодые люди верхами отправились в путешествие. Не увидев за обедом сына, Александр Васильевич всполошился со всей пылкостью своей натуры, приказал разыскать отрока, взять его за фалды и привести в дом. Поиски оказались безуспешными. К тому же обнаружилось, что отсутствует и ординарец Степанов.

Блудные дети вернулись в расположение к вечеру, попав под справедливую грозу полководца. Александр Васильевич не стал выслушивать увещевание сына в том, что прогуляться на лошадях – его идея, и посадил проказника под арест. Едва Аркадий скрылся на гауптвахте, гневный фельдмаршал, бросая взор на штабных генералов, сказал:

– Прикажу высечь мальчишку и отпустить его к матери!

Степанов упал пред полководцем на колени:

– Ваше сиятельство, тяжелейше виноват и готов получить розги, но не отправляйте меня к матушке! Она не перенесёт моего позора!

Фельдмаршал увидел у пылкого юноши искреннее раскаяние за совершенный проступок. И не только: он увидел промелькнувший страх быть изгнанным из действующей армии, где юноша приобщился умом и сердцем к блестящему военному обществу, вершившему историю, стремившегося своим напором быстрее прекратить убийства, разрешенные войной и не считающиеся преступлением. Этот страх позора и неучастие в деле толкнул офицера на колени.

– Как вы могли соблазниться на предложение Аркадия[5]? Вы старше его. И теперь с заслугами перед Отечеством! И вдруг такое легкомыслие, такая проказа! – Александр Васильевич ущипнул себя за торчащий на голове седеющий хохолок, прошёлся взад-вперёд, всмотрелся в страдальческое и перепуганное лицо ординарца, читая на нём искреннее раскаяние, сказал фальцетом: – Только ради благоверной матушки, воспитавшей недурного сына, оставлю при себе. Посадить его на трое суток отдельно на хлеб и воду…

Доблесть молодого офицера засверкала с новой силой через месяц во время труднейшего перехода с боями перевала Сен-Готард и принесла ему чин поручика, командорский крест ордена Святого Иоанна Иерусалимского. Друзья прочили ему карьеру военного. Сам Александр тоже проникся к такой возможности с некоторым азартом. Впрочем, посылы были весьма реальными: на груди у поручика красовались два ордена, и сам он, несмотря на свою молодость, подавал редкую смышлёность в исполнении поручений.

Успешный прорыв сквозь кольцо французских дивизий, выход Суворова к австрийским владениям позволили освободить Италию от французского господства и вывести русские вооруженные силы из войны. Ситуация благоприятно складывалась для самой Австрии. Благодарные австрийцы ходатайствовали перед императором Павлом I о достойном поощрении генерал-фельдмаршала Суворова, сыгравшего ключевую роль в тяжелейших баталиях, доказав, что успешные французские войска Наполеона Бонапарта могут быть изрядно биты. Павел не заставил себя уговаривать и жаловал графу Суворову-Рымникскому титул светлейшего князя Италийского и присвоил высочайшее звание – генералиссимуса.

Эта весть застигла Суворова в армии. Войска стояли в безопасности на австрийской земле, но выглядели не лучшим образом: поредевшие батальоны от безвозвратных потерь убитыми, ранеными и больными, с частично пришедшей в негодность амуницией. Но дух был высок, оружие в исправности, и хотя силы утомлены, солдаты готовы вновь вступить в драку по первому приказу полководца, не знавшего горечи поражения во всех предыдущих баталиях, в каких ему довелось участвовать и командовать. Зная, что полководец бережёт каждого воина, солдаты возликовали от приказа о долгожданном отдыхе. Не покидая войск, генералиссимус отправил князя Горчакова в Баварию для устройства изнурённых дивизий на зиму и отдых. Вместе с ним отбыл поручик Степанов.

Обласканный Суворовым, с орденами и лентами на груди, полученными из рук генералиссимуса, молодой поручик не на шутку возгордился своей персоной и даже несколько оскорбился от назначения в адъютанты генералу Быкову – шефу Старооскольского мушкетерского полка, выведенного в резерв, и приуныл. Размышляя о скучной службе против той, что случилась в Итальянском и Швейцарском походах, затем в свите князя Горчакова по устройству в Баварии зимовки и отдыха русских войск, изнуренных сражениями и тяжелейшими переходами в Альпах, ничего не мог придумать и предпринять, кроме как выполнять наставление батюшки и самого полководца: «Служить Отчизне и государям в полную силу своих способностей». С тем и смирился. Спокойная служба располагала к чтению романов и виршей и всё больше подвигала его к стихотворчеству. Знание французского, итальянского, немецкого языков позволяло ему читать в подлинниках, а не в переводе произведения зарубежных авторов. Он не пропускал офицерские вечера, на которых читал свои стихи, получая иногда лестные отзывы, но и случалось – критику. Молодому офицеру завидовали: ослеплял блеск заслуженных орденов, покровительство самого Александра Васильевича Суворова и влиятельного дяди Кашталинского, к тому времени получившего чин действительного тайного советника и ставшего сенатором Правительствующего Сената. Александру прочили быстрый карьерный рост. Однако поручика больше всего занимала изящная словесность, о пристрасти к которой был наслышан шеф полка генерал Феодосий Михайлович Быков. Не сказать, что он был в восторге от таких упражнений молодого офицера, скорее, отнесся сдержанно. Молва о полковом поэте разнеслась по гарнизону и достигла слуха юной барышни Катерины Быковой. Разумеется, она не смела расспрашивать папеньку о молодом даровании, дабы не подвергнуть свою скромность осуждению. В то же время сама увлекалась чтением. Особенно нравились итальянские и французские романы, и слышала, что этот офицер свободно читает подобные сочинения в оригиналах.

Накануне Катерина жаловалась матушке: они сидели в светлице в обычных домашних и скромных платьях, барыня вязала из козьей шерсти джемпер, а барышня вышивала на пяльцах. Шел зимний вечерний час, солнце склонилось к горизонту, свет померк, и горничная запалила свечи в жирандоли, что стояла на столе, отливая при свете начищенной бронзой. Мать всё чаще стала замечать за дочкой, что та без интереса вышивает гладью и преображается, когда садится за чтение какого-нибудь итальянского романа в переводе на русский.

– Отчего же ты теперь не берёшься за чтение на итальянском в подлиннике? – как-то спросила генеральша.

– Матушка, да ведь я не доучилась, и вот уж скоро год как осталась без учителя. Словарь же, что у нас есть, я не могу использовать для перевода.

– Наша семья и ты хорошо обучены французскому. Он в большей моде, чем итальянский.

– Да, матушка, но мне больше нравится итальянский, его народные наречия. Я бы снова охотно взялась за его изучение.

– Коли у тебя такое неодолимое желание, сегодня же проси батюшку об учителе, а я поддержу.

За ужином того же дня, откушав, Катерина с жаром воскликнула:

– Ах, папенька, не могли бы вы подыскать мне учителя итальянского и французского языков, взамен заболевшего и выбывшего итальянца с французскими корнями мосье Жюльена. Как не хочется останавливаться на полпути.

– Всякое желание твоё в изучении наук и музыки я готов исполнить. Тем более что ты показываешь удивительные способности.