На офицерское собрание денщик Степанова доставил шампанское, водку и закуску, объявив причину сего дара. Раздались реплики:

– Какой благородный и вместе с тем вольнодумный поступок! Он требует уважения! – говорил поручик, управляясь с бутылкой шампанского.

– Нет, какое мальчишеское легкомыслие: отказаться от блестяще начавшейся военной карьеры, – возразил кто-то из старших офицеров.

– Пылкая натура! Это похоже на Степанова. Но она остынет, и тогда: близок локоток, да не укусишь! – поддержал голос из этой же обоймы.

– Господа, а многие ли из нас защищали от родителей свои чувства? Я уважаю Степанова за такой поступок. А что до карьеры – он способен блеснуть на гражданском поприще.

– А что скажет его превосходительство?

– Открою секрет, господа: Степанов подал рапорт об отставке!

– Господа! Предлагаю тост за счастье молодожёнов!

Бокалы зазвенели, офицеры дружно выпили за молодых.

Петербург встретил молодоженов шумом многочисленных экипажей на улицах с высокими и низкими домами, толпами прохожих на тротуарах, обилием витрин магазинов, сыростью и тусклым солнечным светом из-за окладных серых облаков. Степанов въезжал в столицу впервые, ему не понравилась пасмурная погода, по приметам матушки, не сулящая ничего доброго, коли ты и на первых-то порах столкнулся с неуютом. Он осторожно высказал свою озабоченность Катерине, но она тут же развеяла его опасения:

– Для Петербурга, друг мой, это обычная картина. Я помню из детства, как из Балтики постоянно плыли облака. Такая вот повседневность. Удалось бы хорошо устроиться с жильем. Письмо папеньки у тебя на руках. Воспользуемся.

По настоятельным советам генерала, они собирались поселиться у родственника, имеющего в пригороде усадьбу с просторным домом, где останавливалась чета Быковых, бывая в столице в молодые годы. Феодосий Михайлович просил двоюродного брата приютить молодожёнов на первых порах, пока его благородие не получит чин в департаменте юстиции.

Долгой дорогой молодые уж множество раз перетирали на языках вопрос будущего устройства, так что набили оскомину.

– Безусловно, мы воспользуемся письмом и просьбой его превосходительства, – соглашался Александр. – К тому же везём целую повозку имущества – твоё приданое. Где, как не у родственников, его оставить?

У штабс-капитана был запасной вариант. Искать содействия, помощи, квартирования у бывшего сенатора Кашталинского, уже оказывавшего протекцию своему внучатому племяннику. Эта реальная помощь оказалась под вопросом накануне отъезда. Александр получил письмо от матушки – ответ на его известие о женитьбе. Пелагея Степановна гневалась на самовольство сына, запрещала ему показываться ей на глаза и отказала в материальной помощи. Уповать приходилось лишь на милость дяди. Кроме служебных достоинств, высокого поста в правительстве обладатель всех орденов империи Матвей Федорович Кашталинский – заядлый картежный игрок, выигрывал целые состояния, но и проигрывал. Неприязнь же матушки к игрокам была известна Александру. Он помнит наставление: «Не соблазнись на легкие деньги, не попади в круг диявола». Такое отрицание не позволяло уже отвергнутому сыну войти в дружеский контакт с бывшим сенатором, теперь в отставке по болезни, да пристраститься к игре. Потому этот вариант Степанов, можно сказать, списал в самый крайний запас. Он, конечно, обратится к этому вельможе в поисках чина, но жить там не решался по той же опаске: карточные игры. А как было бы удобно: один дом Матвея Федоровича стоял на Невском проспекте, другой – на набережной Мойки. Второе, весьма существенное: знакомство с гостями Кашталинского, очень влиятельными в светском обществе, принесло бы огромную пользу.

Самостоятельное вхождение в столичную жизнь сначала не беспокоило. Молодежь об этом мало заботится. Ближайшее будущее с феерической легкостью представлялось влюбленным. Почва была: прекрасная образованность, успешность в службе, энергия дерзаний, особенно после того, как были прощены Быковыми. Даже гнев матушки не принёс отчаяния, а внёс даже большую собранность Александра Петровича перед грядущим. Устроившись с квартирой – в мезонине родственников и объяснившись о цели приезда в столицу, молодожёны отдались медовому месяцу, знакомству с городом, вхождению в литературную среду.

Александр напечатал в журнале Карамзина «Вестник Европы» несколько своих стихотворений, посвященных Итальянскому походу, и привлек внимание Ивана Ивановича Дмитриева, находящегося в эти годы в отставке от государевой службы, углубленно работающего над своими стихотворениями, попутно изучая творчество как опытных поэтов, так и молодых. Между ними возникла переписка, суля покровительство. Случилось оно несколько позднее. Пока же Александр Петрович, сняв с себя мундир штабс-капитана и облачившись в гражданский камзол и модные белые брюки, давал детям состоятельных дворян и чиновников уроки иностранных языков. Жизнь в столице оказалась гораздо дороже, нежели в уездном городе. Сбережения катастрофически таяли, требовалось устойчивое жалованье и в начале декабря 1802 года Степанов устраивается в Министерство юстиции. Показав себя исполнительным и весьма образованным человеком, он сдал экзамен, дающий ранг коллежского асессора и получил должность столоначальника одного из отделов департамента. Общение с наметившимся столичным кругом литераторов стало обрываться двенадцатичасовым рабочим днем, заботами в выходные о растущей семье, дачей уроков. Не имея возможности обедать дома, как и многие коллеги, в кабинетах разжигали самовары, готовили на голландских печках яичное блюдо (чаще всего глазунья). И чиновничья братия садилась за стол, раздвигая бумажные завалы дел. От таких обедов в довольно неопрятных кабинетах у некоторых, мающихся животами, вспыхивали поносы. Их исправляли крепким чаем да водкой с крутой солью. Нередко Александр Петрович возвращался в съёмную квартиру удручённым.

Чуткая и любящая Екатерина не могла не замечать дурное настроение мужа, ободряла его поцелуями и спрашивала причину грусти.

– Катенька, я потомственный дворянин, образован, отношу себя к мыслящей элите нашего общества. Ты с таким утверждением согласна?

– Вне всякого сомнения.

– Меня совершенно не устраивает «кормление от дел». Попросту говоря, взятки. Эта коварная форма складывалась веками, причем поощряемая государями, если не было перехлеста в суммах взяток. Она разлагает наше общество изнутри, порождает неудержимое мздоимство.

– Я не совсем понимаю: в чем коварство такого кормления?

– Буквально намедни мне поручено разобраться с одним щепетильным делом купчика, точнее, его сыночка. Явился дородный сударь в дубленке, подбитой мехом, в бобровой шапке, подал мне конверт с деньгами и молвил: «Поскольку вы, ваше благородие, пока не приступали к делу, вот моя посильная почесть в рамках приличия». – Я возмутился, стал отвергать подношение, попросту взятку. «Как? – воскликнул оскорбленный купец. – Вы отказываетесь от добровольной почести, обижаете меня и выказываете пустой педантизм! Я попрошу отнять у вас мое дело и передать другому столоначальнику. Я же не предлагаю вам посулу».

– Мне непонятно данное различие.

– Охотно поясню. Форма почести до начала делопроизводства и поминки по его окончанию складывались веками с целью пополнить малое жалованье чиновников. Выработана целая система дополнительного кормления. Считается нормальным, если такая взятка небольшая, а вот посулы, предложение завершить дело в пользу обвиняемого, да превышающие сто рублей – считается преступлением, и чиновника ждут розги, невзирая на сословие. Грань же между почестями с поминками и посулами различить весьма сложно. Если я буду брать почести с поминками, то могу превысить свое жалованье в два, а то и в три раза. Моя честь суворовского адъютанта и офицера этого не позволяет.

– Как же быть?

– Пока не решил. Император повысил жалованье чиновникам на четверть, ты знаешь. И все равно этих денег нам не хватает. Три тысячи моего годового дохода съедают различные платы, каретные расходы, а надо бы вдвое больше. Мы совершенно не выходим в свет, живём по-медвежьи в берлоге, если не считать редкие вечера в литературных кругах.