Через минуту огонёк свечи был задут, и силуэт поплыл к окну, в форточке появилась рука Катеньки с письмом. Он быстро принял его, и услышал:

– Я всецело в ваших руках!

В глубине сада раздались звуки колотушки ночного сторожа, ему ответили дробью от главного входа, тут же послышался лай волкодава.

– Катенька, душа моя, готовьтесь! До свидания! – внятно прошептал влюбленный офицер, и тень его скользнула в противоположную сторону от сторожей.

Отпуск, данный Степанову, не был окончен, штабс-капитан использовал свободные дни для подготовки венчания. Приобрёл подвенечное платье для невесты, побывал в соседней деревне, преподнёс в дар настоятелю церкви посильную казну и просил батюшку венчания в ближайшие дни, о чём боялся уведомить в письме свою избранницу. Не дай бог, письмо будет перехвачено и тайна раскроется. И все же был вынужден написать ответ на тревожное послание ему Екатериной да вручить тем же образом: ночью, через форточку.

В полученном послании Екатерина Федосеевна спрашивала, как видится будущее венчание, последует ли его отставка и куда будут направлены их стопы. «Как было бы хорошо поселиться в подмосковном имении Пелагеи Степановны, куда она наезжает редко, вести там хозяйство, жить спокойно и ждать лучших времён. Можно ли после отставки устроиться на гражданскую службу в столицах и где есть связи? Способности вести стол Вы, Александр Петрович, имеете великие. К тому же образование получено юридическое».

Как можно промолчать на вопрос души? Сам он уж много раз задумывался, как поступить ему после венчания и непременной отставки. Он писал ответ с трепетом, но с уверенностью:

«Душа моя, Катенька, я всё разведал насчет венчания, получил согласие батюшки. Приготовил подвенечное платье, как только дело свершится, я тотчас подам в отставку. Не терзайся нашим будущим. Коли матушка нас не примет, то у меня есть сбережения в банке. Мыслю, поселимся в столице, я сдам экзамен на коллежского асессора и поступлю на службу в Министерство юстиции. Дмитриев[6] – поэт и деятель Министерства юстиции, знает меня, благосклонен ко мне, по-прежнему влиятелен и протянет руку помощи. Будь спокойна. Пусть любовь наша в ожидании не тускнеет, как драгоценный бриллиант, а, будучи огранённым, засияет того пуще! Прочитав, уничтожь».

Это письмо Александр Петрович передал Катеньке глухой ночью испытанным методом. День решительного действия выпал скоро. Шеф полка был вызван к начальству в дивизию, и дерзновение штабс-капитана Степанова и барышни Екатерины Быковой свершилось.

Молодые с трепетом возвращались в особняк после венчания. Экипаж мягко покачивался на рессорах, шумел колесами, дробным перестуком лошадиных копыт. Гадали, насколько силён будет гнев родителей? Упрежденная оставленным письмом Екатерины, матушка за часы ожидания молодых должна смягчиться. Уж она знает, как после бурных эмоций маменька стихает едва ли не до штиля. Папенька покладист, смирится. Видит Бог, он не против замужества. Ах, если бы Пелагея Степановна благоволила! Потому и страшно!.. Катерина льнула к мужу: то роняла голову ему на грудь, то, обвив руками шею, шептала:

– Как я счастлива! Я за тобой – как нитка за иглой.

– Вместе отправимся в жизненный поход, Катенька, как в той песне, что ты поешь так вдохновенно. Вместе будем шить нашу жизнь свободную, красивую и радостную, – отвечал он ей, страстно целуя возлюбленную. Душа его пела, не хотелось ни о чём думать, даже о свершившемся венчании, о том возвышенном и умилительном состоянии, что даёт обоюдная любовь, потому что он и она как раз находились в том состоянии, что называется счастьем.

Долгожданная и вместе с тем необычная горделивая радость переполняла душу Александра, в глазах светился огонь удовлетворения не только от того, что он обвенчан с любимой барышней, но и от того, что нашёл в себе силы переломить в себе рабскую покорность прихотям стариков – исполнять их волю безоговорочно, о чём думал после отказа своей матушки. Дитя своего времени, сложившейся политической системы, сотрясаемой дворцовыми переворотами, стоя на страже самодержавия, он тогда не понимал, что вся история с венчанием – не что иное, как бунт против сложившейся веками эгоистической условности создания семьи: жениться и выходить замуж по указке родителей, имеющих личный закостенелый опыт: лихо терпеть, а стерпится – слюбится. Но понимал, что в этой формуле главенствует расчет на будущее благополучие при помощи состояния, и, являясь палачом, оно казнит чувства, превращая человека в раба.

Молодые ехали торной дорогой, по краям которой тянулись березовые и тополиные посадки, видно, сделанные несколько лет назад, но уже окрепшие, тянущиеся в рост, хоть и с голыми ветвями. Он любил прислушиваться к мерному цокоту копыт лошадей, тарахтению колес, и эти звуки навевали ему рифму, складывались незатейливые стихи о всем виденном и происходящем в данную минуту. Но теперь Александр не замечал почти ничего, даже яркого солнца, поскольку оно находилось иное – рядом с ним и с особым жаром грело душу и волновало сердце. Он сознавал свою силу, позволившую открыть это женское солнце, и в чрезвычайной мере испытывал трепетное прикосновение прелестной головки любимой у себя на груди, познавал всю глубину обоюдного счастья, понимая, что оно может быть столь упоительно только обоюдное. Было приятно сознавать, что и Катенька переполнена происшедшим событием, что являлось главным достижением. Он даже ужаснулся на какой-то миг, что всего этого могло не случиться, не поступи он так решительно. Мысли его прерывались поцелуями, но, как только они стихали, снова уносился в милый мир воображений, с которыми он постоянно жил, сознавая, что этот мир ещё вчера был иной, менее романтичен. Мысли молодожёна окончательно прервались от встряхнувшейся изрядно на ухабах кареты: они съезжали в кювет дороги, чтобы остановиться на лесной лужайке.

Первоапрельские дни стояли солнечные. Долы полностью опростались от снега, цвели подснежники, и синие с золотистой сердцевиной первоцветы-ветродуйки пробивались сквозь пожухлую листву шилья пырея и мятлика, выбрасывали листочки тимофеевка и донник; лес набухал смолистыми почками, и благовонные, мягкие запахи проникали через открытые окна кареты, приятно овевали молодоженов, восхищали их и удачным венчанием, и погодой, поднимая чувства на высочайшую грань. Карета свернула на открывшуюся лужайку, остановилась, за ней сюда же свернула двуколка с двумя прапорщиками. Молодожены вышли наружу, восторженные и счастливые. Офицеры извлекли из двуколки саквояж с бутылками шампанского, шоколадные плитки. Расстелили скатерть-самобранку, разместив на ней свои припасы. Под говор и смех в воздух взвились пробки.

– Позвольте, Екатерина Федосеевна и Александр Петрович, поздравить вас с венчанием и откушать вина горького! – с воодушевлением актёра перед публикой произнёс прапорщик, держа наполненный бокал с вином.

– Да-да, горького, горького! – вторил ему другой.

Молодожёны с упоением выполнили приятный старинный обряд – затяжной поцелуй и, оторвавшись, подхватили протянутые бокалы вина, лишь пригубили.

Последовали новые тосты за совет да любовь, за будущих детей и семейное благополучие. Поднесли штоф вина кучерам, наблюдавшим за торжеством барчуков.

Хлопки пробок шампанского, голоса юных офицеров, восторженные и даже крикливые, возбуждали Катеньку. Она полностью раскрепостилась, пылала и с мягкой нежностью окидывала взором своего суженого и молодых людей, в голове звучала весёлая музыка – музыка любви, она готова была сорваться в вальсе, чтобы движениями охладить своё разгорячённое существо. Поскольку здесь не было ни оркестра, ни паркета, она, пригубив шампанского, воскликнула:

– Какова прелесть от подлинной свободы! Это та сила, которая делает человека человеком и наделяет его полноценной жизненной красотой. Душа по-иному воспринимает наше торжество: вопреки всему – быть вместе, одним целым!